— Справедливость слишком субъективна, Саш.
— И в чём тогда твоя справедливость?
Вопрос не в этом. Вопрос в том, почему на суде я допустила слабость. Или — силу. Смотря с какой стороны посмотреть.
— В том, чтобы иногда нарушить систему. Ради равновесия.
Устинов берёт мой рот аккуратно — пробует вкус, изучает. Его губы чуть сухие и обветренные, но язык — тёплый, настойчивый и влажный. И когда он касается моего — из груди вырывается короткий стон удовольствия.
— Мне пора домой… — тщетно мотаю головой. — Саш… Санечка… Мне правда пора…"
"Сердце вылетает, когда мы меняемся местами.
Теперь я лежу на покрывале, перед глазами раскидывается ясное ночное небо, а Устинов нависает надо мной — близко до невозможности, почти вплотную, опираясь на локоть.
Живот отзывается спазмами, стоит ему тронуть его ладонью. Томительными спазмами — когда он задевает кожу под грудью и вдоль рёбер, опускаясь ниже.
В какой-то момент — между моими невнятными протестами и сбивчивыми вдохами — в голове зреет навязчивая мысль: сдёрнуть с себя всё, что мешает, сковывает и отделяет нас друг от друга.
И эта мысль почему-то не кажется абсурдной. Наоборот — естественной и почти неизбежной.
Я ёрзаю на месте и ерошу светлые волосы у Саши на затылке. С тех пор, как мы не виделись, он подстригся короче — по-бойцовски. И это ему идёт: подчёркивает резкие скулы, линию челюсти и полное отсутствие сантиментов.
Целую уголок его рта, подбородок, шею. Возвращаюсь и повторяю всё по кругу, пока не ловлю сдавленный стон в губы — и пока пальцы, гуляющие в моих трусиках, не сменяются тугим, настойчивым давлением члена в промежность.
Согнув мои ноги в коленях, Саша оседает между ними, ловко отодвигает стринги в сторону — и на секунду замирает. Его взгляд съезжает вниз, в самый центр, и то, как он на меня смотрит, возбуждает сильнее любых прикосновений.
Он приспускает шорты, проводит рукой по всей длине, а затем головкой распределяет влагу между половыми губами. От этого дыхание сбивается, а пальцы судорожно вцепляются в покрывало.
Глубокий толчок заставляет меня запрокинуть голову, вскрикивая от переполняющего ощущения. Второй — выгнуться дугой, будто кости во мне перемололи в крошку. На третий и каждый следующий я только и успеваю ловить затуманенный, тёмный взгляд, чувствовать, как ладонь наваливается на грудь — грубо, с нажимом — и слышать влажные, порочные звуки проникновения. Такие, что воздух вокруг трещит от напряжения и рассыпается фейерверками.
