В тихом городке у моря

Ты меня понял?

Она повернулась, и Иван увидел ее глаза – неживые, пустые, чужие.

– Что с тобой? – тихо спросил он. – С тобой что-то случилось?

– А ты так и не понял? Какой же ты дурачок!

– Тебе плохо? Что-то болит? Так давай срочно в больницу! Я побежал за такси? Или, может быть, «Скорую»?

Катя рассмеялась странным, холодным, дребезжащим смехом:

– В больницу? В больницу не надо. Зачем? Я только что оттуда, Ваня.

Он смотрел на нее во все глаза и снова ничего не понимал.

– Из больницы? – тупо переспросил он.

 – А что ты там делала?

– Аборт, – коротко ответила Катя и отвернулась. – Уходи. Уходи, я тебя умоляю.

Он медленно поднялся с колен, зачем-то отряхнул брюки, замер на несколько минут, словно прикидывая, что ему делать, и, так ничего и не придумав, вышел за дверь.

Проходя мимо кухни, он увидел Катину мать, та стояла у окна и курила. Его шаги она, разумеется, слышала. Но не обернулась.

Да он и не ждал."

"Иван вышел на улицу, сел на лавочку у подъезда, достал пачку сигарет и коробок спичек, попытался закурить, но спички ломались, и все никак не получалось.

Он бросил на асфальт и коробок, и безжалостно смятую сигаретную пачку. Медленно поднялся со скамейки и пошел вперед, не понимая, куда идет и зачем. Он почти не отрывал ног от земли – они были словно налитые свинцом, неподъемные, как чужие. Он не заметил, как пошел мокрый, крупными хлопьями снег. Как прохожие торопливо бежали в метро и на остановки автобусов, как морщились и поднимали воротники, вытирая мокрые лбы и щеки. Он не видел людей, с опаской обходивших его, спотыкался о какие-то камни, бордюры, наткнулся на дерево, чуть не расшибив себе лоб. Отпрянул от него и снова пошел вперед. Наконец он понял, что страшно, нечеловечески устал, и плюхнулся на какую-то бетонную плиту, мокрую и скользкую. Смеркалось, он удивился и оглянулся – неужели вечер? Сколько же он шел? Он осматривался и не узнавал ни район, ни улицу, куда его занесло. Он понял одно: что дальше идти не в силах – ноги дрожали и гудели, руки ходили ходуном, невыносимо ныли поясница и шея. И тогда он уронил голову в руки и наконец заплакал.

Он плакал так горько, как плакал только в детстве, когда его наказывал дед или когда он в пять лет на детской площадке потерял любимого Буратино с облупившимся пластмассовым носом. Буратино, разумеется, не нашелся, его украли. И сегодня у него снова украли – Катю, ребенка. Украли жизнь.