Ваантан (СИ)

— Я прошу тебя помочь восстановить моих оставшихся братьев, хотя бы самых тяжелых, а то некоторые даже не могут всерьез работать. Однако, учитывая сложившиеся обстоятельства, я пойму, если ты откажешься.

— Обстоятельства мне никак не помешают. Мне все равно нужно чем-то заняться. Зови их сюда, но предупреди, чтобы лишних вопросов не задавали. Как закончу с первой партией, отправлюсь к Валентайн на несколько дней, потом продолжу. Но главное, напомни там всем школам про оплату. Я свою работу сделал.

— Это само собой! Про оплату может не беспокоиться! — закивал Зоб. — Как только мы поднимемся на поверхность, можно будет выделить артефакты. Но если школы с тобой расплатятся кредитами, ты же не против будешь?

— Не против, — великодушно заявил землянин.

— Тогда сегодня же направлю к тебе первых пациентов.

Затягивать с лечением Алекс не собирался, так как он сам хотел проверить свои возможности в тонкой работе, не связанной с убийствами и выживанием, а заодно подтянуть Жало и Пустоту разума для чего энергетическая хирургия отлично подходила.

После всех конфликтов на Зеранге осталось чуть более четырех тысяч древних с учетом тех, которые до этого находились в захваченных дворцах. Но сейчас абсолютно все они проснулись и были переданы Союзу Зеранга.

И каждый хотел хотя бы частично вернуть утраченные возможности…

Раньше на партию из десяти адептов Алекс тратил примерно четыре часа, синхронно вливая эссенцию в ядра пациентов.

Да и то, скорость возросла больше за счет максимального разгона сознания, на который теперь хватало ресурсов, а не из-за накопившихся улучшений. Впрочем, это было понятно, энергетическая хирургия — это же не бой, тут требовались не мощь и сила, а точность и расчет.

К тому же Алекс не собирался экспериментировать на пациентах, ведь любая ошибка могла привести если не к смерти, то к серьезному увечью или потере потенциала ядра, которое даже он не восстановит.

По приблизительным оценкам на всех древних Зеранга ему понадобилось бы не меньше двух месяцев. Нормальный срок в мирное время, но непозволительная роскошь в текущих условиях неопределенности, когда что угодно могло пойти не так.