Мы были ранены, нас захватили фашисты и отправили в концлагерь.
«Так вот почему он такой худой!» — подумала я. Меня словно ножом по сердцу полоснуло. Больше он мог бы ничего про себя не рассказывать, потому что одного упоминания о плене мне хватило, чтобы остановиться и сжать его руку.
— Меня посылали в разведку, и я была на оккупированной территории меньше суток, но успела понять, как там ужасно. А концлагерь… — Я замолчала, не в силах выразить чувства словами.
Матвей коротко кивнул:
— Да, нам досталось. — На несколько мгновений его глаза сузились и застыли в одной точке, как будто за поворотом увидели не трамвай, а ряды колючей проволоки с пулемётными вышками.
— Я уже почти умер. Но, когда нас гнали из пересыльного лагеря, немцы их называют «дулаги», в большой концлагерь, колонну отбили партизаны. Дальше я воевал среди своих. А сейчас нашего командира отряда вызвали в Ставку, ну он и взял меня с собой в качестве поощрения, потому что я подмосквич из Тропарёва.
Он рассказывал о себе скупо, без надрыва и без бравады, спокойно обозначая то, что известно каждому фронтовику: на войне всякое случается.
У Матвея был тёплый, мягкий голос. Я заметила проскользнувшую в складке у рта усталость и мимолётную улыбку, когда он посмотрел на меня против солнца. Он был очень светлый, лёгкий, такой худой — одни косточки — и… красивый!"
"Я поправила ушанку, которая елозила на моей стриженой голове и постоянно сползала на уши, и вдруг застеснялась своего мальчишеского вида и б/у обмундирования из госпиталя. Зря не надела школьное пальто и мамин пуховый платок.
— Мои родители один раз ездили в Тропарёво с шефским концертом от завода. Помню, мама говорила, что у вас большое село и с крепким колхозом.
— Ой, а я ведь помню концерт в нашем клубе! — весело воскликнул Матвей. — Мы, мальчишки, сидели на полу возле сцены, так густо народу набилось. Одна женщина здорово читала стихи Блока. — Вскинув подбородок, он продекламировал строчку из Блока: — «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем!»
Я знала поэму «Двенадцать» от первой строчки до последней, потому что в заводской агитбригаде стихи читала моя мама, а перед этим репетировала на нас с папой.
Папа закрывался газетой, смеялся и говорил, что у него звенит в ушах. Мама притворно обижалась, но потом они мирились и хохотали, как дворовые ребятишки во время игры в салочки.
По моему сердцу разлилось тепло, словно у нас с Матвеем обнаружились общие родственники, и я крепче оперлась на его руку.
— Стихи читала моя мама.
