Если на земле больше нет мамы, то кому какая разница, простужусь я, заплачу, засмеюсь или просто умру? Я подумала, что надо написать папе про маму, и мне стало совсем худо.
Шаги приблизились и остановились.
— Эй, вставай! Простудишься! Что разлеглась, как барыня? — Я никого не хотела видеть и закрыла глаза. Чья-то рука требовательно потеребила меня за плечо. Чувствуя, как по щекам потекли слёзы, я зажмурилась ещё крепче. — Эй, ты чего? Давай не реви, нынче всем тяжело. Война на дворе.
Сквозь пелену слёз я увидела миловидное девичье лицо с чуть вздёрнутым носиком и с лёгкими мазками веснушек.
Девушке было, наверное, лет шестнадцать-семнадцать, как и мне.
С короткими вздохами я вбирала в себя воздух, чтобы наконец выдохнуть:
— Уходи!
Но девушка не ушла, а, наоборот, устроилась рядом и спокойно произнесла:
— Меня Поля зовут. А тебя?
— Никак меня не зовут! Уходи отсюда! У меня маму убили! — отрывисто сказала я и отвернула лицо в сторону.
— У меня тоже убили, — обыденным голосом сообщила Поля.
Короткая, но страшная фраза хлестнула меня наотмашь.
Я раскрыла глаза и села.
— Разбомбили?
— Нет. Мама была председателем колхоза, и их с папой зарезали кулаки. А я успела спрятаться в сундуке, поэтому осталась жива. Мне тогда четыре года исполнилось. Я сидела в сундуке и всё слышала. — В голосе Поли появились дребезжащие нотки. — Они пришли заполночь, когда мы спали. Тихонько свинтили петли в двери, чтоб не заскрипела раньше времени. Помню, как впотьмах что-то рухнуло. Потом оказалось: сначала они убили папу, а затем мама стащила меня с печки, затолкала в сундук и приказала сидеть тихо… Сама она бросилась бандитам наперерез.
От меня их отводила, как птица. — Поля подобрала с песка прутик и нервно содрала с него полоску коры. — С тех пор и сиротствую. А ты вон как долго с мамой жила. Не каждому так везёт.
Рассказанное Полей оказалась таким ужасным, что я на миг захлебнулась и замолчала. Но Полинино горе случилось давно, а моё вот оно — свежее, прилепилось ко мне и прижимает к земле, не позволяя вздохнуть.
Может быть, через десять лет я тоже смогу спокойно сказать, что мою мамочку убили фашисты. Может когда-нибудь, но не сейчас.
Я нагнула голову и зарыдала, стучась головой о подтянутые к груди колени.
— Ты поплачь, поплачь, — понимающе сказала Поля, — я подожду, когда ты выплачешься. Не должен человек оставаться один на один с бедой, уж это я точно знаю.
— А ты с кем живёшь? — пробормотала я сквозь рыдания.
— С бабушкой Лизой, маминой мамой.
