Почуяв жильё, лошади пошли так шибко, что нам пришлось почти бежать за ними. Вскоре на пригорке выросли развалины церковных стен, окружённых крестами местного кладбища. Наряд охранения на подходе к деревне указал на единственный уцелевший дом на берегу реки:
— Штаб там.
Дрожа от холода и усталости, мы долго ждали лейтенанта Фролкину, которая пошла к комдиву с докладом.
На ночлег нашему отряду отвели бывшую школу с выбитыми окнами и портретом ученого Тимирязева на одной из стен. От холода и усталости меня трясло.
Пока мужчины кое-как заделывали окна, чтобы ветер не гулял по полу, Фролкина построила нас в актовом зале:
— Товарищи, довожу до вашего сведения, что с сегодняшнего дня я назначена командиром отряда. Предупреждаю, что ни с кем церемониться не стану. Требую железной дисциплины и полного подчинения.
— Ну всё, понеслась коза по загону, — сквозь зубы процедила Вика. — Теперь загрызёт нас, как тузик грелку. Какой хороший мужик был Рябченко, век его не забуду.
— И я не забуду. — Я взяла Вику за руку.
— Ведь он за нас погиб, нас спасал, а Фролкина хоть бы словом его упомянула.
Я тряхнула головой и выдвинулась вперёд:
— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться?
Фролкина смерила меня долгим взглядом, не предвещающим ничего хорошего, но мне было наплевать. Я шагнула из шеренги и отчеканила:
— Предлагаю объявить минуту молчания по нашему дорогому командиру капитану Рябченко.
Я увидала мгновенно осунувшееся лицо Фролкиной с двумя глубокими морщинами возле губ и удивилась её преображению в старуху со сгорбленной спиной и потухшим взглядом.
Фролкина переживала! Мне стало стыдно за свою дерзость, и я подумала, что лейтенант сейчас скажет что-нибудь душевное, доброе. Но её голос прозвучал сухо и беспристрастно:
— Рано хоронишь капитана, Евграфова. Ни ты, ни я его убитым не видели, а на войне всякое бывает.
Те же самые слова говорила мне баба Лиза про мою маму, и, хотя Фролкина смотрела на меня с открытой неприязнью, я прониклась к ней благодарностью.
В любых бедах не надо складывать крылья и давать взять над собой верх унынию и безнадёжности, даже если в твоей руке лишь кончик надежды, — держи его крепче и не выпускай.
Спали мы вповалку, не снимая ватников, с вещмешками под головой. Последним, что я увидела перед тем, как провалиться в сон, был укоризненный взгляд с портрета академика Тимирязева, которому, наверно, не часто приходилось видеть измученный полевой прачечный отряд, только что вырвавшийся из окружения.
