Вариант "Омега" (Операция "Викинг")

Не обращая на них внимания, Скорин в поисках нужных снадобий открывал шкафы. Он отрезал несколько долек лимона, взял кастрюлю, бросил в нее щепотку корицы, несколько кусков сахара - и молча вышел. Охранники облегченно вздохнули.

Лота с любопытством следила, как он, смешав в кастрюле два сорта вина, поставил ее в огонь. Девушка никогда не думала, что может с симпатией смотреть на русского разведчика. Ей порой казалось, что ее разыгрывают: высокий худой человек с тонким, интеллигентным лицом и большими голубыми глазами не мог быть русским да еще коммунистом.

- Не знаю, вкусно ли, но горячо наверняка. - Он посмотрел на кружки с шипящим напитком. - Рискнем?

- Рискнем, капитан. - Лота, как и все в доме, называла русского "капитаном". Обжигаясь, она сделала несколько маленьких глотков.

- Похвалите меня, Лота.

- Вы молодец.

- Я далеко не смельчак, как барон. - Скорин засмотрелся на уютное пламя камина. Огонь мерно гудел, потрескивали поленья. Пламя, которое за минуту до того длинными языками тянулось вверх, теперь растекалось по углам, притаившись, ждало новой жертвы. Скорин подбрасывал новое полено, огонь его облизывал, словно пробовал на вкус, некоторое время казалось, что огонь, насытившись, смилостивился над новой жертвой.

Скорин смотрел на огонь, думал о сидевшей рядом девушке. Что-то нравилось в ней. Она была естественна, не пыталась изображать роковую, многоопытную, циничную женщину. Лота вообще ничего не изображала, просто жила рядом. Скорину даже казалось, что она вообще не понимает своей роли в происходящем.

Странное существо. Присутствие ее здесь не очень понятно. Конечно, женщина Шлоссеру в этой операции нужна.

- Лота, вы кончали школу или пришли в разведку из самодеятельности? - спросил Скорин.

- Как, капитан? - Лота не поняла слова "самодеятельность". - Я не училась... то есть училась, конечно... Я не могу работать в абвере. Не могу.

- Понятно. Вы любите барона. - Скорин не спросил, сказал утвердительно. - Он тоже вас любит. Еще не понимает этого. - Скорин говорил о любви, а лицо его было сурово, даже жестоко.