Варяжская правда

Волох тут же загасил чадящее пламя, передал железную чашку варягу, взял другую, с питьем, влил Духареву в рот какую-то дрянь, затем крепко взял Серегу за уши и целую минуту мял их довольно жестоко.

Когда остатки транса выветрились из Духарева, а осталась только слабость и сердцебиение, волох оставил его истерзанные уши и развернул Серегу к варягу.

– Ты что сделал, репка-сурепка? – рыкнул Рёрех, приблизив к Серегиным глазам изуродованное лицо. – Я тя для чего сюда привел? Корень твоего духа искать я тебя привел! А ты, недоумок, что сделал?

– Не кричи, – пробормотал Духарев.

Язык шевелился трудно.

– Не кричи, – прошептал он. – Завтра еще раз сделаем. – И услышал короткий смешок Медогара.

– Совсем дурной, – сказал Рёрех, обращаясь уже к волоху.

– Он не знает, – отозвался жрец. – Ты ему не сказал. Завтра нельзя, Серегей. До нового месяца нельзя. Кто часто за край глядит, того туда и утянет.

– Тогда все, – Духарев встал. Его пошатывало. – Рёрех, мне надо ехать.

– Надо? – мохнатая бровь поползла вверх.

– Извини, дед! Надо! Оседлай мне Пепла. У родичей моих беда.

– Обождут, – отрезал варяг.

– Что говоришь, ведун! – воскликнул Медогар. – Что говоришь! Род – это свято!

– Да куда он такой поедет? – фыркнул варяг. – Свалится в сугроб по дороге!

По тому, как отрывисто говорил Рёрех, Духарев сообразил: дед смущен волоховым упреком. Потому что поначалу и вовсе не собирался отпускать Серегу по родственным делам.

Чихал он на проблемы духаревских родичей.

Но сейчас он был прав.

Не усидеть Сереге в седле.

– Завтра и отправимся, – решительно заявил варяг. – Ты, Медогар, вот что: спать его в бане положи. Беззащитен он ныне. И девку подошли. Греть.

– Девку не надо, – возразил Духарев. – Сам согреюсь.

Волох и ведун переглянулись. И усмехнулись совершенно одинаково.

Мнение Духарева их интересовало не больше, чем мнение цепного дворового мишки. А может, и еще меньше.

– Я с ним посижу, – сказал Медогар. – Обороню. Не тревожься, ведун.

Снилась Сереге девочка на белом войлоке.

Между деревянных колен идола. Серега склонился над ней, поцеловал и увидел, что это не та девочка, а его Слада. И рассердился Серега, потому что никому не разрешал приковывать ее цепями. И схватил он ближнюю цепь, и разорвал ее, как бумажную бечевку, а когда схватил вторую, то его самого схватила чужая рука. И пальцы у этой руки были из дерева: каждый – толще Серегиного запястья. Сжались эти пальцы – и захрустела кость.

Но Серега не сдался.