Варяжская правда

Иногда кормчий направлял драккар к берегу – набрать пресной воды и набить свежего мяса. В основном, птиц: гусей, уток, лебедей.

Несколько раз им попадались селения полудиких аборигенов. Эти при виде драккара сразу бросались наутек. На восьмой день миновали длинный скандинавский дом. Там отреагировали иначе: на берег, потрясая оружием, высыпало несколько десятков мужчин. То ли приветствовали, то ли предупреждали.

На десятый день добрались до места.

Это был фьорд: длинный узкий залив, прорезавший скалистый берег и завершавшийся тихой уютной гаванью.

Здесь никто не пугался и не угрожал. Может, потому что на песок были вытащены аж четыре драккара, каждый из которых был больше, чем трофей Духарева.

Когда киль «Морского коня» прошуршал по песку, на берегу появилась делегация: пегобородый викинг весьма властного вида, за ним – толпа в полсотни матерых головорезов-нурманов.

– Я – Эвил, сын Оттара ярл Хаслфьерда.

– Сергей, воевода киевский.

– Не тот ли ты Серегей, что убил Скарпи Атлисона?

– Тот, – Духарев напрягся, а нурман осклабился.

– Жаль! Сам его убить хотел. Кровник он мой. Сбежал к вам от суда конунга.

– Ну извини, – сказал Духарев. – Может, в дом пригласишь, Эвил Оттарсон?

– Да я сам тут гость! – развел руками ярл. – А хозяин – вон он! Эй, Гуннар, иди сюда, принимай гостей!

Гуннар, тоже типичный норман, подошел к гостям и с достоинством пригласил разделить кров и пищу. Но вид у него при этом был кислый.

Молодцы Духарева попрыгали на песок. Кое-кто по-нурмански обменивался приветствиями с викингами.

Не раз пересекались дорожки скандинавов и варягов-славян. На море (часто – сталью о сталь); на мирных торгах в Белозерье, в Скирингсалле, в Хольмгарде-Новгороде.

– Знакомый драккар! – прищурился вдруг ярл Эвил. – Не Олли-Рогатого «Ёрмундганд»?

– Был, – ответил Духарев. – Теперь его имя «Морской конь».

– И чем же куплен сей пахарь пенных полей?

– Кровью, – мрачно ответил Духарев.

– Уверен, эта история достойна висы! – сказал ярл. – Ты расскажешь ее, когда мы омочим усы в пиве гостеприимного Гуннара!

Историю рассказывал не Духарев, а Трувор.

Большинство присутствующих были нурманы, а сын Ольбарда владел нурманским, как своим родным.

Расписал красочно, со всеми положенными поэтизмами, акцентируя внимание на том, что грабеж на земле киевского князя дорого встанет даже тем, кто намерен этому князю служить. Но нурманы обратили внимание на другое:

– Сколько, говоришь, вас было? – переспросил ярл Эвил.

– Двенадцать. Осталось восемь.