Варварский берег

Валендра что-то такое-этакое мутила против Быкова-старшего, ну и велела проследить за Быковым-младшим.

А тот с Суховым в прошлое перешел! Ну и они следом, толком не понимая, куда попали.

В лето 938-е от Рождества Христова. О, как!

А обратно через двадцать четыре года вернулись, как Штирлицы. Мужики в полном расцвете сил, точно знающие, с какой стороны у меча острие.

И до чего ж смешно вспоминать себя тогдашнего, пацана-позорника! Как их тогда местные варяги прижучили!.. Срамота! Если б не сиятельный – всё, пипец котенку.

А как они в самый первый раз в Альдейгьюборг попали – кино и немцы!

…За рощицей древних, бугристых, необъятных ив открылся городишко – с крепостью, с избами и теремами, всё как полагается.

И Евгению сразу стало поспокойней – человечьим духом запахло. Товарищи по несчастью переглянулись и кивнули друг другу.

– Мы как будто в кино попали, – проговорил Павел.

Комов сумрачно кивнул. Толку-то, что спокою прибавилось. Всё равно не по себе ему было. Не то чтобы страшно, а как-то так вот… смутно, томно.

Холодок нет-нет да и пробегал по хребтине. Уж больно чужой мир простирался вокруг – неприветливый, опасный, злой.

На берегу торчали шесты с развешанными для просушки ловецкими сетями. Земля вокруг серебрилась, пересыпанная рыбьей чешуей, и здорово воняла.

Тут и там в воду уходили дощатые мостки на сваях, а у самой реки, простирая парной запах, стояли низкие баньки.

Евгений быстро оглядел крепость, базар у речки, толпу продавцов и покупателей, толчею судов, качавших мачтами.

Потом перевел взгляд на Павла. М-да. Спору нет, их камуфляжный прикид очень удобен, но в этом тридевятом царстве, тридесятом государстве так не ходят.

Почесав щетину на подбородке, Комов сообразил, что к чему, и снял с пальца огромный перстень-печатку с рубином.

– Пошли-ка, – бросил он.

– Упакуемся по-здешнему.

У причалов отбою не было от мужиков, предлагавших прямо со своих здоровенных плоскодонок сухую рыбу и хмель, орехи, мед, соль, зерно и толокно.

Высмотрев пузатого купца в расшитой рубахе, с бородой, окрашенной по арабской моде в огненно-рыжий цвет, Евгений сунул работнику торговли под нос перстень, повертел, чтобы на солнце заблестело, и стал пальцами тыкать – в себя, в Паху, в торгаша.

– Одежда, понял? – сказал он, то свой комбез теребя, то рубаху на купчине щупая.

Глазки у торговца заблестели, как тот рубин, – он закивал головой, выражая полное взаимопонимание, и подозвал мальца, приказав тому что-то… не разбери-пойми что.