В самом деле, зачем же поступать так⁈ Просил ее не уезжать без особых причин из дома в эти дни. И от понимания, что этой «особой причиной» стал Майкл — светленький красавчик, чертов бритиш и хитрый охотник за тайнами моего отца — злость во мне закипала серьезная. Такая, что даже приходилось ее контролировать перенаправлением внимания.
Весь вечер я ждал, когда Елена Викторовна вернется или хотя бы ответит на мое сообщение. Она не отвечала. Ее не было даже в одиннадцать ночи — обычно с вечеринок у Евстафьева мама возвращалась около одиннадцати, реже к двенадцати.
И меня это начало жутко беспокоить. Вспомнился даже свежайший случай с похищением Талии. Графиня появилась лишь семнадцать минут первого: в этот момент я чистил зубы в ванной и слышал в открытую форточку звук подъехавшего эрмика. Наспех сполоснув рот и обтерев лицо, я забежал в свою комнату и подошел к окну. Успел увидеть лишь финал сцены сердечного прощания: графиня поцеловала бритиша в губы и словно девочка, окрыленная любовью, взбежала по ступеням, шумно вошла в дом.
"
"С минуту я боролся с желанием, пойти ей навстречу и высказать те мысли, которые мучили в этот вечер. У меня даже возникло подозрение, что отношения ее отношения с Майклом зашли несколько дальше горячих поцелуев. Может быть мама именно сегодня переспала с ним. Но я не вышел — решил, что разумнее поговорить обо всем утром, хотя порыв немедленно выразить ей возмущение был сильным. Я понимал, что меня заводит обычная ревность. Ревность сына, который не может примириться с мыслью, что его мама любит кого-то еще кроме его самого и отца.
Но ведь я — Астерий, и меня как бы не должны слишком беспокоить сердечные отношения Елены Викторовны. Вот такая странность. И я вполне понимаю ее природу: все дело в памяти тела. Эта особая память бывает очень сильной штукой. Пожалуй, в моем опыте перерождений это третий случай такой выраженной памяти физического тела, когда я, как Астерий воспринимаю воспоминания в значительной мере так, как воспринимал бы их прежний владелец тела.
Даже многие события настоящего иной раз я вижу через призму восприятия того Саши Елецкого, в теле которого я живу.
Я отчетливо помню, как мне (вернее ему) было больно, когда в один вечер у Евстафьевых я вышел в сад и увидел маму в темной беседке в объятиях Евклида Ивановича. Разумеется, я ничего не сказал и тихо, чтоб меня не заметили, ушел в другую часть сада. Но в тот злополучный вечер меня это событие сильно потрясло.
