Васильевич. Книга вторая. Князь Серебряный

— Лекаря вызовите! А то сдохнет, плетей, не получив! — опять чуть в конце сфальцетил Юрий.

Нет. Ничего не изменилось. Храбрецы лежат на коврах, никто не бросился жизнь за друга отдавать.

Как его там? Ай, не важно.

— Хованский… — ай, ну как там его? — Андрей! Бегом за лекарем. Трубецкой, перетяни ногу вору выше колена его поясом красивым.

Сначала начали переглядываться скакуны хреновы, но когда Юрий направил уже заряженный пистоль с клеймом сосновая шишка (клеймо оружейной гильдии Аугсбурга) на Андрея Петровича Хованского, то тот соизволил подскочить и убежал из палаты, споткнувшись по дороге об, выроненный рындой, топорик.

— Рында, — вспомнил о нём Юрий Васильевич, — помоги ногу вору перевязать. И потом беги за митрополитом. Службу в обед вёл в Архангельском соборе, возможно, там ещё.

Первым из оставшихся после бегства дворецкого удельного князя Владимира Старицкого, Андрея Петровича Хованского, подорвался рында. Тоже ведь набирают их из князей и детей бояр. При этом — это не служба, а почёт, денег за неё они не получают.

Кравчими, постельничими, конюшенными и прочая служат. Но как этого величать и чьих он будет? Артемий Васильевич не знал. Одетый в белый кафтан юноша с таким же белым лицом не с Мстиславского стал пояс стягивать, а с себя, и вскоре умело перетянул им ногу орущего, должно быть, князя. Звуков Юрий Васильевич не слышал, но раз рот открыт, и шея напряжена, то кричит. А раз пистоль дёргается в руке, и из него дым валит, то он бабахает. Кубки падают на пол, так со звоном и грохотом.

Вскоре и Иван свет Васильевич поднялся. Он с опаской по дуге, огибая центральную колонну, стал подходить к братику младшему. Тот заряжал теперь двуствольный пистолет, казалось совершенно не обращая внимание на возню на персидских коврах. Старший брат после колонны пошёл к Юрию какими-то приставными шагами, боком. Эдак дуэлянты в кино к противнику стоят боком, грудь под выстрел не подставляя. При этом голова повёрнута к плечу. Вот и Иван шёл к братишке младшему боком, но голова повёрнута, и она чего-то говорила.

— Глухой я, брате. Глухой, но не юродивый. И бесы меня не обуяли. Я за тебя решил в стране отцом нашим тебе завещанной порядок навести, раз ты не можешь по лени или дурости. Нельзя, чтобы холопы на тебя или меня плеть поднимали. Руку эту рубить след. Ты же решил, холопам волю дать. Пусть в этот раз Ляпунов меня от плети спас, а в следующий раз не будет Тимофея Михайловича, так опояшут. А не угадали.