– Передам, матушка, – послушница поклонилась, с обожанием поглядывая на Софью карими восторженными глазами. – Не сомневайся, в тайности все исполню и быстро, чай не впервой.
Марфа согнала с губ презрительную ухмылку:
– Ну, ступай, чадушко. Ступай… Нет, стой! Что там, богомазы, иконостас обновлять не явились еще?
– Не, не слыхати."
"– Как появятся, мне тотчас же скажи – больно охота на работу их посмотрети.
– Скажу, матушка Марфа, а как же!
С благословения матушки игуменьи Софья Витовтовна лично курировала неспешно длящийся ремонт местной Вознесенской церкви, писала, кому надобно, письма, привлекала средства, работников, и вот давно уже искала хороших художников-богомазов, о чем пол-Москвы знало.
Правда, вот только что-то не попадались хорошие-то, все больше черт знает кто – какие-то оборванцы-фрязины, да еще один глухонемой швед. Сих напрочь подозрительных личностей к благому делу допускать не хотелось… Господи, да нашелся бы… ну, не Андрей Рублев, а кто-то вроде!
Судьба покуда хранила посланного неугомонной заозерской княгинюшкой убийцу – Осипа Чистобоя.
Не привлекая ничьего внимания, он спокойно добрался до Москвы с попутным обозом, переночевал на постоялом дворе кривобокого Зосимы, что на Неглинной, а с утра отправился шататься по местным церквям да по торгу, где среди груды совершенно вздорных сплетен и слухов привычно отобрал сведения, хоть как-то касавшиеся женской Вознесенской обители. Художников ищут, ага… Богомазов! Так он, Осип-то, и есть богомаз. Самый лучший!
– Храм Покрова на Нерли знаете?
– Ну, – недоверчиво кивала монастырская ключница, матушка Степанида, вырвавшаяся с подводой на торг по каким-то хозяйственным надобностям.
– Так это ж я его расписал, – подбоченился Чистобой. – Не один, конечно… вместе с Ондрюшей Рублевым. А вот еще София Новгородская – так мне там Феофан Грек помогал. Слыхала, небось, матушка, про Феофана Грека?
Ключница прищурилась:
– Чтой-то ни кистей при те не видать, ни красок.
– Так на постоялом дворе все, не с собой же таскати.
– Лан-но! – подумав, матушка Степанида махнула рукою. – Не ты первый, не ты последний, мил человеце… Подходи завтра в мирскую, на Вознесения, к нам. Инокине Марфе глянешься – будешь расписывать, подновляти… Ой, работы там мно-ого.
– Много не мало! Приду.
Осип явился, как звали – сразу после заутрени уже стоял в воротах у мирской избы, весь из себя прикинутый: в юфтевых сапогах, в широкой, забрызганной красками поддеве, в лихо сдвинутой на левое ухо шапке.
