Достанет Андрей книгу, сядут поближе к печке да и коротают ночь: зимой в избе холодно, как закрутит буран, в углу снегу набьется, хоть лопатой греби. О людях Андрей читает, чужестранных царствах, о небе, о солнце.
— Ты почитай о правде.
О правде Андрей читает. Хорошо слушать: вливается в душу светлое, новое; тайга уплывает, и Анна уж над нею, словно на высокой горе. Хорош, должно быть, мир. Андрей по-особому читает, дойдет до места, остановится и много-много говорит, голос ласковый, речь складная, с простого начинает, а сведет на такое, что дух замрет.
— Да как же так, Андрей? Неужто верно? — поднимает Анна крутые брови.
— Верно. Только у вас, у мужиков, глаза завязаны.
Как-то вечером Анна сидела у Андрея. Она шила рубаху, негромко напевала проголосную:
Уж ты гой еси, да ты светел месяц,Хоть светло ты светишь,Да не по-прежнему…Андрей крупными шагами ходил из угла в угол.
Ой, потакаешь ты,Как ворам, плутам, разбойникам…— Анна, — остановился Андрей и взял ее за руку. — Хорошо ты, Анна, поешь.
У тебя столько слез в голосе… грусть…
Девушка перегрызла нитку, отложила шитье и сказала:"
"— Батюшка с матушкой лучше поют. Бывало, выпьют о празднике, сядут друг против дружки, подшибутся, да и… Ну, беспременно заплачешь.
— О чем же? — поглаживая ее голову, спросил Андрей.
— Да и сама не знаю… Тяжело сделается… Быдто кто покличет куда…
— Ну-ну… — сказал Андрей и опустился возле Анны.
Та глядела перед собой, что-то вспоминала, к чему-то прислушивалась.
— Али вот ночью… Не заспится иным разом, — ну, хоть зарежь.
А батюшка с матушкой похрапывают. Выйду на речку да и сяду у воды… Ночи летом светлые, а птицы в черемошнике, почитай, наскрозь поют… Сидишь и думаешь… Эх, думаешь, была бы богатырем, сгребла бы огромадный топорище да ну тайгу пластать… Вывела бы дороженьку прямехонько на белый свет…
Андрей поднял с полу стамеску, переставил с окна на пол примерзший пузырек с политурой. Анна подбросила в железную печку дров.
— Андреюшка, слушай-ка… Чевой-то сказать хотела. Да, вот чего… Не славно как-то… жизнь-то… Живешь, а словно бы не живешь, а так как-то…
Андрей откинул чуб и зашагал.
— Жизнь… Какая же это жизнь?.. — размахивая руками, говорил он. — Жрут, спят, дерутся, убивают… Дикое нечто, звериное…
— Ох, голубчик… Хуже зверья… Ты побывай-ка у нас в Кедровке… Жуть…
Андрей одернул черную суконную рубаху, подошел к верстаку и стал стругать.
— Уж больно плохо: бедность, руготня, убийство…
Анна сидела, склонив над шитьем голову.
