Ах, мне порой даже страшно становилось, когда я думала, что из нее вырастет, при таком, прямо скажем, недюжинном уме и полном отсутствии морали. Анна Тимофеевна все надеялась, что с годами девочка исправится, все оправдывала ее потрясением от смерти родителей, якобы это нормально, что подростки от горя начинают творить всякую дичь.
– Но ведь и правда так бывает, – вздохнула Шарова, – в юности еще не понимаешь, почему ты должен страдать, а другие нет. Хочется мстить всем без разбора.
– В пятнадцать лет человек уже должен понимать, что нельзя вымещать зло на окружающих, – отрезала директриса, – а практика показывает, что если с ним цацкаться, то получается только хуже.
Анна Тимофеевна все надеялась приголубить, отогреть, и вот результат, извольте, вырастили психопатку! Я понимаю, что о покойных плохо не говорят, но здесь все-таки суд.
– Да, конечно, в суде необходимо говорить только правду, – кивнула Ирина, – только если вы считали Викторию психопаткой, почему в таком случае вы дали ей характеристику-рекомендацию в мединститут? Ведь врач должен обладать совсем другими качествами, чем те, что вы только что перечислили.
Директриса поморщилась и поправила свой монументальный директорский начес. Ирина улыбнулась, заметив, что дамский бюрократический шик сделал их со Смульской похожими, как сестры.
– А как, по-вашему, я должна была поступить? Мозги у Ткачевой были на месте, успеваемость отличная, никаких серьезных проступков не зафиксировано… На каком основании я должна была дать ей плохую характеристику?
– Но тогда приведите хотя бы один пример психопатического поведения Виктории, – попросила Ирина.
Директриса вдруг кинула на нее такой взгляд, будто застукала за курением в школьном туалете.
– На мне целая школа-интернат, – внушительно произнесла она после поистине мхатовской паузы, – как вы думаете, есть у меня заботы кроме того, чтоб запоминать выходки одной из множества учениц, которые все, доложу я вам, далеко не ангелы.
– Есть, конечно, но вы так уверенно говорите, что Ткачева была психопаткой, что напрашивается вывод, что вы хорошо ее помните.
– Чтоб не соврать… Постойте-ка… – Директриса схватила графин, стоящий на свидетельской кафедре, налила себе воды в граненый стаканчик, поднесла ко рту, но в последний момент одумалась и пить все же не стала. – Ну вот, например, вопиющий случай. Отказалась возлагать цветы к мемориальной доске.
– Как это? – удивилась Шарова.
Ирина тоже не могла себе представить такого кощунства.
