А поскольку шахтёры начали возвращаться и соль стали добывать вдвое усерднее, маркграфу как-то легче стало смириться с тем, что молодки, которую он себе приглядел, нет и не будет. Только вот...
Геральт запнулся. Хольт не торопил.
— Только вот не заплатил он мне ничего. И на глаза видеть не хотел. Последнее, впрочем, меня скорее порадовало, потому что...
Он замолчал. И молчал долго. Престон Хольт кивнул, встал, достал из буфета большую квадратную бутыль тёмного стекла.
— Вижу, — сказал он, наливая, — что рассказ требует напитка покрепче этого жидкого вина.
Ну-ка, выпей.
— Что я должен был... — Геральт хлебнул из кубка, с трудом перевёл дух, закашлялся. — Что я должен был сказать маркграфу? Что во всём виноват я сам? Что вместо того, чтобы измотать стрыгу пляской до третьих петухов, я зарубил её, потому что... Потому что у меня вдруг ноги подкосились, а горло сжалось так, что в глазах потемнело?
Престон Хольт молчал. Огонь в камине гудел.
— Должен был сказать ему, — поднял голову Геральт, — что со мной что-то не так, что я дефектный, бракованный, неудавшийся ведьмак? Что он совершил ошибку, поручив задание мне, вместо какого-нибудь более.
.. удачного ведьмака? Такого, который даже без эликсиров не может, просто не может испытать нечто подобное тому, что я испытал? Понял бы это маркграф? Сомневаюсь. Потому что я сам не понимаю.
Хольт молчал.
— Тот мародёр, в марте... Тот, из-за которого меня чуть не повесили.
.. Бросился на меня с топором, а я даже меч не обнажил. Легко уклонился от удара. И только со второго раза, когда он замахнулся снова, я его... И ничего со мной не было. Даже дыхание не участилось. С той красильщицей тоже... Так что же со мной не так? Престон Хольт? Можешь мне это объяснить?
Хольт встал.
— Нет, не могу. Пойдём спать. Поздно уже.
***"
"Зима, как оказалось, шла с севера по следам Геральта, буквально наступая ему на пятки. Через два дня после Мидинваэрне задул морозный, обжигающий кожу ветер.
Назавтра небо потемнело, а в воздухе замелькали снежинки. К следующему дню всё уже стало совершенно белым. Спустя ещё несколько дней сугробы высились до самого горизонта, словно горы, а крыши всех построек поместья нахлобучили толстые белые шапки. Сомневаться не приходилось — настала каэдвенская зима, и в пейзаже ничего не должно было измениться как минимум до марта, если не до апреля.
