Ведьмины тропы

Грамотки, писцовые книги выпотрошили, из горниц повытаскивали добро. Еремеевна кудахтала и пыталась навести порядок, ревела. По всем углам валялись тряпки да судна, все разворошили, перевернули, точно думали, что у Степана злато да каменья во всяком углу лежат.

Договорился добром с отцовыми казаками: дают седмицу на сборы да дела. Он же их поит-кормит, в тепле и неге держит, соболей для личных дел дает. Время ему надобно позарез: выяснить, что с Аксиньей, все собрать, увезти пожитки и слуг на заимку…

Степан метался, точно загнанный зверь, пытался быть сразу в трех местах.

Однако ж посреди сумятицы было дело важнее некуда.

Сколько помнил себя Степан, в его владениях не держали темницы. Это у отца в сольвычегодских подземельях, в переходах меж домом и храмом изуверствовали, мучили людей. Он не таков – выпорет плетью, прогонит, а под замком человека держать не будет.

Но всякие зароки крепки до поры до времени.

Теперь одна из клетей, узкая, холодная, где хранили кадки, корзины да лари, обратилась в узилище. И тяжелый дух, и корыто с помоями, и цепь, одним концом ввинченная в стену, другим охватывающая ногу, – все здесь было…

– Сказывай, отчего предал? – тихо спросил он того, кто скорчился в углу.

– Не предавал, – сказал тот дерзко, – спасти от ведьмы хотел. Опоила она тебя, Степан Максимович.

– Да кто ты, чтобы решать! Дочку мою младшую зачем увезти хотел? Ежели удалось бы тебе – и не дышал бы, своими руками прибил. – Степан зачем-то поглядел на деревянную десницу, но знал, что и так бы справился с Третьяком.

– Решил я уйти с твоей службы. Лукерья – мать Феодорушки, о том и запись есть. Оттого и забрал! – вновь ответил Третьяк без вины в голосе.

Степан не выдержал, отвесил ему оплеуху, да такую, что голова чуть не оторвалась.

И дальше говорили они все в том же духе. На гневные речи Степана, коих скопилось немало, отвечал одно: «Вины моей в том нет».

Тем же вечером во дворе совершил, что нужно.

– Предал меня, холоп поганый. Да как посмел! – Степан хлестнул плетью так, что казак взвыл, словно шелудивый пес. – Вот тебе за дочку мою!

Третьяк не ерзал, больше не кричал, держал дух казачий, только вздрагивал всякий раз, как плеть кусала его широкую спину.