Веер

Метров через пятьдесят я остановился.

Не примут ли меня полицейские за врага? Не напустят ли каких-нибудь боевых мальтийских мышей, не зарубят ли на всякий случай алебардами?

Да и что хорошего выйдет из попытки спрятаться за спинами местных ландскнехтов? Только новые трупы и новые потрясения…

За мной следят. Более того – могут открывать порталы прямо на моем пути. Арканцы будут давить, пока кардиналы не сочтут, что я обхожусь им слишком дорого и маленькая сделка с дьяволом – меньшая из зол. А они придут к этой мысли, когда им пообещают засунуть под собор Святого Петра термоядерную бомбу…

Не знаю, что мной двигало – отчаяние или неожиданно мелькнувшие вновь способности функционала.

Я поднял руку, посмотрел на стальное колечко – последний кусочек моей башни. Нет, дело не в нем, конечно же. Это просто пять граммов железа. Но мне так проще… чтобы помнить то, что со мной сделали. Чтобы разозлиться. Чтобы стать вровень с трусливым невидимкой, устроившим побоище на мирных улицах Рима.

Вровень – или сильнее.

– Мне нужно сердце тьмы, – сказал я.

 – Мне нужно найти ваши корни, найти и выжечь. Никому… не позволено… так… поступать…

Я повел по воздуху рукой, выставив указательный палец, – будто писал стилусом на огромном сенсорном экране. Я не знал, что именно «пишу». Я не знал, как это должно происходить. Котя говорил, что ему нужна «наводка», что он должен побывать в том месте, куда хочет перенестись, или знать человека, за которым следит. Мне надо было что-то другое. Что-то совсем уж необычное.

Пальцы окутало синее свечение.

С указательного сорвался и затрепетал в воздухе язычок пламени. Я вел руку, а надпись оставалась гореть в пространстве, написанная на языке, которого не было и не должно быть на Земле. То ли руны, то ли иероглифы, то ли затейливая арабская вязь, то ли просто узор: затягивающий, гипнотический, идущий сквозь пространство и время…

Я перехватил автомат поудобнее и шагнул в открывшийся портал.

Вопреки всему я убежден, что человек по природе своей – существо мирное. Глупое, жестокое, похотливое, наивное, склочное – но мирное.

Никто в здравом уме и от хорошей жизни не стремится убивать. Это удел маньяков и фанатиков. Даже закоснелый вояка, скалозуб, не мыслящий одежды, кроме мундира, марширующий даже от койки до сортира и разговаривающий со своей кошкой языком уставных команд, – все равно предпочтет получать звания за выслугу лет, а ордена – за успехи на параде. Недаром у русских военных традиционный тост – «за павших», а не «за победу».