Вегетация

Судя по всему, он забрёл сюда случайно, полез в шахту за топливом и застрял — зацепился одной ногой за внутреннюю арматуру колодца. Он был жив, этот чумоход. Заметив людей, он загудел громче, готовясь к схватке, и расправил суставчатую руку с чокером.

— Везде шастают, тварюги, — сказал Егор Лексеич. — Поделом вору мука.

— Посмотрите-ка на такое, Егор Алексеевич, — предложил он.

Типалов не успел сообразить, на что ему надо посмотреть, а Митя уже очутился возле ближней шахты.

— Эй! — забеспокоившись, крикнул Егор Лексеич.

Митя обогнул ближнюю шахту и направился к дальней. Перекошенный харвер оживился в своём капкане, задёргался, громыхая ногой по арматуре, и протянул загребущую ручищу к человеку. Но Митя шагал к чумоходу без колебаний. Он не боялся. И комбайн словно почуял его превосходство, как зверь чует превосходство дрессировщика. Егор Лексеич увидел, что харвер опасливо убирает ручищу и суетливо шевелится, отстраняясь от Мити.

Митя подошёл вплотную и похлопал машину по корпусу. Чумоход торчал у шахты так долго, что начал зарастать: ситаллический панцирь местами заплесневел, из его стыков пробивалась травка, в кабине за мутными стёклами буйно зеленел какой-то кудлатый мох, будто кабина превратилась в логово.

Вытирая грязную ладонь о штаны, Митя вернулся к Егору Лексеичу.

— И что это была за хуйня? — спросил тот, впечатлённый подвигом Мити.

— Чумоходы не трогают Бродяг.

— Надо же! — Егор Лексеич удивлённо поцокал языком.

— А знаете, о чём это говорит?

Митя смотрел Егору Лексеичу прямо в глаза.

— Чумоходы и Бродяги — составные части общей сверхсистемы. А система не уничтожает свои элементы.

— Ну и заебись, — Егор Лексеич уловил что-то недоброе для себя.

— Учёные ещё не разобрались в феномене Бродяг. Следовательно, они не могли запрограммировать вирус так, чтобы агрегаты, поражённые вирусом, опознавали Бродяг и не причиняли им вреда. А это означает, что нет никакого вируса чумы для машин. Нет никаких информационных бомб. Нет никакой промышленной войны между Западом и Китаем.

Егор Лексеич поморщился: опять старая песня.

— Слушай, Митрий, не я же всё это сочинил! — вздохнул он. — Впариваешь тут мне какую-то мудотень про лес… Лесорубы считают за ядерную войну. Городские считают за промышленную войну.