Вегетация

Ему словно бы стало тесно на этих просторных отвалах. Чё, вот так, что ли, жить-то надо — мочить друг друга, драть бабки, пиздить, нагибать, наёбывать… Чё, по нормальному-то нельзя? Волчары они, что ли? Маринку вон дядя подранил и на смерть послал… Да и его самого тоже…

Егор Лексеич протянул руку, и Фудин передал ему автомат.

— Может, этих двоих заставить, шеф? — он кивнул на пленных.

Егор Лексеич знал, что городские отличаются от лесорубов. Городских нельзя повязывать кровью. Городские не хотят запачкаться.

Если вынудить их грохнуть своего бригадира, то потом они легко грохнут и чужого — то есть его, Типалова. Что ж, пусть чистенькие бегают. Верней служить будут.

— Ладно, Алексеич, напугал — и довольно, — забеспокоился Алабай; он ещё надеялся выжить и сохранить лицо. — Давай торговаться.

— Торговаться? — удивлённо хмыкнул Егор Лексеич.

— Я тебе сдам сделку с «гринписовцами», — Алабай опять приглашающе улыбнулся. — Все контакты, счёт в банке и деньги, что они уже перевели. Я договорился под Ямантау плантацию «вожаков» организовать.

Каждый сезон буду вырубать одну половину стволов, а за счёт другой половины плантация будет восстанавливаться. И «гринписовцы» проследят за восстановлением. Это на годы вперёд стабильный заработок!.. Ты же умный мужик, Алексеич!..

Егор Лексеич, конечно, сразу уловил суть. Но это ничего не меняло.

— Плевать мне на твои расклады, — ответил он. — Я и сейчас всё вырублю, и на будущий год всё вырублю. А не вырастет — дак ещё где-нибудь найду. С хуя ли мне за кого-то цепляться? Лес большой! Мне по-любому хватит!

— Нет, ты прикинь!.

. — заторопился Алабай.

Егор Лексеич отбил короткую очередь — она взрыла Алабая поперёк груди. Алабай, выпрямившись, задрожал, словно пытался перетерпеть, чтобы потом продолжить торг, но не перетерпел, выдохнул и повалился на спину.

— Да прикинул я уже, — с презрением сказал ему Егор Лексеич.

С Вильмой случилось что-то странное. Она будто сошла с ума. Она тихо поползла на упавшего Алабая — маленькая на большого, легла на него, как в постели, обняла его за голову, но всё время беззвучно кричала.

Её крик был слышен всем, хотя после автоматной очереди воцарилась огромная и жуткая тишина, невыносимая даже для Егора Лексеича. Тогда Егор Лексеич повернул автомат и оборвал тишину второй очередью — уже по Вильме. А Вильма и не шелохнулась под пулями, умирая с таким блаженным облегчением, словно после долгих мытарств наконец-то исполнилась её самая заветная мечта.