Он не мог завернуть ребенка хоть в какую-нибудь тряпку, потому что она послужила бы уликой против него. Он бросил ребенка обнаженным, и ребенок умер. Как только вы увидели младенца, вы сразу поняли, чей это ребенок и как он попал в аббатство. Вы написали шекспировскую цитату на его надгробье. «Убийство и разврат… неразлучны, как огонь и дым». Вы все прекрасно знали.
— Он сказал… после этого он поклялся, что он исцелился.
— Исцелился? Чудесное исцеление сексуального извращенца, произошедшее благодаря гибели его новорожденного ребенка? И вы в это поверили? Или — хотели поверить? Да, он исцелился.
На его языке это означало, что он перестал спать с Робертой. Но — слушайте меня, отец, это на вашей совести, и, Богом клянусь, вы выслушаете меня до конца — на самом деле он вовсе не исцелился.
— Господи, нет!
— Вы сами это знаете. Для него это было как наркотик. Только ему требовалась новая жертва, невинная маленькая девочка. Он захотел Бриди. И вы готовы были допустить даже это.
— Он мне поклялся…
— Он поклялся? На чем? На Библии, которую он читал Джиллиан, чтобы та поверила, будто должна угождать отцу своим телом? На этой книге он клялся?
— Он больше не приходил на исповедь. Я не знал. Я…
— Вы знали. Вы все поняли в тот самый момент, когда он обратил внимание на Бриди. А когда вы пришли на ферму и обнаружили, что сотворила Роберта, вы поняли все до конца, не правда ли?
Глухое рыдание. Затем раздался горестный вопль, подобный плачу Иакова, и оборвался тремя едва внятными словами:
— Mea… Mea culpa!
— Да! — прошипел Линли.
— По вашей вине, отец!
— Я не мог. Тайна исповеди. Эта тайна священна.
— Нет ничего более священного, чем жизнь. Нет ничего более кощунственного, чем надругательство над ребенком. Вы все поняли, когда пришли в тот день на ферму, ведь так? Вы знали, что наступила пора нарушить молчание. Вот почему вы вытерли отпечатки пальцев с топора, спрятали нож и явились в Скотленд-Ярд. Вы знали, что в результате вся правда станет известна, вся правда, которую сами вы так и не посмели открыть!
— Господи, я… простите, поймите меня.
— Шепот прерывался на каждом слове.
— Этого нельзя простить. Двадцать семь лет вы позволяли ему насиловать детей. Разрушить две жизни. Уничтожить все их мечты. Это нельзя ни понять, ни простить. Все что угодно, только не это. — Он распахнул дверцу и покинул исповедальню.
Вслед ему возносился в молитве дрожащий голос.
