Великолепно!

И потом, его компания…

Кэролайн добродушно усмехнулась:

– Думаю, ты всегда втайне знала, что «Данстер шиллинг» – не женское дело. Что же касается твоего отца, ему придется положиться на наше суждение. И помни: мы не должны терять время.

Глаза Эммы округлились, и она невольно взглянула на свой живот. Странно, но отчего-то прежде ей в голову не приходила мысль о ребенке…

– Вижу, что ты меня поняла!

Когда женщины вошли в кабинет хозяина дома, Генри и Алекс сидели в благодушном молчании со стаканами виски в руках, и, увидев это, Эмма прищурилась.

– Кажется, вы хотите нам что-то сообщить? – с места в карьер начал Генри.

Эмма опустила глаза, а затем подняла их и в упор посмотрела на Алекса:

– Я сочту за честь выйти за вас, ваша светлость, – она слегка вскинула подбородок, – если вы соблаговолите попросить моей руки.

На губах Алекса неожиданно появилась улыбка.

– Вероятно, ты желаешь, чтобы я опустился на одно колено? – насмешливо спросил он.

Эмма нервно облизнула губы.

– Это не обязательно. Не думаю, что в этом есть необходимость.

Улыбка по-прежнему не сходила с лица Алекса. Эмма выглядела очаровательно со вздернутым подбородком – весьма распространенный способ показать свою гордость. Ему захотелось дотянуться до нее и заправить в прическу локон ее ярко-рыжих волос, но, помня о присутствии Генри и Кэролайн, герцог лишь поднес руку Эммы к губам.

– Скажи, ты выйдешь за меня? – как мог любезно спросил он.

Эмма кивнула, словно не доверяя своей способности говорить, и Генри с Кэролайн, поняв, что их миссия выполнена, незаметно удалились, оставив молодых людей наедине.

Губы Алекса все еще прижимались к руке Эммы.

– Мне жаль, что я раньше не сделал тебе предложения должным образом, – сказал он тихо.

Эмма вздохнула, припоминая ужасную сцену в гостиной Алекса. Неужели это было всего два дня назад? А ей-то казалось, что с тех пор пролетела целая жизнь.

– Думаю, нам стоит оставить все это в прошлом и начать жизнь с оптимистической ноты. – Ее голос постепенно окреп.

– Полностью согласен."

"Алексу хотелось заключить Эмму в объятия и целовать до беспамятства, но он не смел. Каким-то образом он чувствовал, что счастье всей его жизни висит на волоске, и боялся нарушить шаткое равновесие.

– Впредь я попытаюсь не быть таким… самоуверенным, – сказал он наконец.