Венец безбрачия

Все же я маловато знала его и, хотя он не производил впечатления трепетной натуры и не казался излишне обидчивым, но кто знает…

Из этого рассказа я узнала его настоящий возраст, который меня поразил. Я думала ему дет двадцать пять – двадцать семь, но, по его словам, мама умерла, когда ему убыло четыре года, отец сразу же женился и через год мачеха родила сына, которому сейчас семнадцать лет. То есть, моему мужу сейчас всего около двадцати трёх лет.

Похоже, жизнь в приграничном графстве совсем не лёгкая, раз внешне он смотрится лет на пять старше, да и рассуждает здраво и логично, как взрослый, поживший мужчина.

Загадывать далеко мне не хотелось, но я решила, что окажу Леону любую помощь, которую смогу. Пусть и для решения своих проблем, но он выдернул меня из весьма тяжёлой ситуации. Странно только, что он не выбрал Альду или Эрнесту. Вряд ли для него имело такую уж ценность моё полуразорённое баронство.

С этой мыслью я и уснула наконец-то, а с утра, когда молча завтракала вместе с мужчинами, услышала свежую порцию новостей. Вдовствующая графиня Эстре, мачеха Леона, оказывается уже находилась дома. За её жизнь запросили выкуп золотом и Антонио, которому пришлось срочно «поправиться», опустошил не только казну графства, но и успел назанимать в долг у соседей.

- …у вас тоже занимал, дядюшка Бруно?

- Я сам послал малышу восемьдесят золотых, как только прискакал гонец с письмом, – тяжело вздохнул барон.

- Не переживайте за деньги, дядюшка Бруно. У Антонио не было допуска к казне. И он, и я, по воле отца, имели доступ к малой казне. Той, где лежала лишь часть денег - на налоги и близкие траты. Не думаю, что они смогли открыть тайную комнату. Скорее уж, Антонио выгреб расходные деньги и добавил к ним драгоценности матери и серебряную посуду из дома.

"- Что ж, Леон, это хорошо, что твой отец умел скопить деньги. Аделаида, говорят, слегла от потрясения.

Леон и Генрих переглянулись, и я поняла, что они не обсуждали с бароном Бруно своих подозрений на счёт участия графини в нападении.

В разговоря не встревала, ела молча, но больше ничего интересного не услышала.