Венецианское завещание

– Не надо, не плачь, Фима. Прости меня, это я виновата.

– В этом никто не виноват. – Фима вытерла глаза. – Это как лотерея, какой билетик вытянешь… Кому-то достается все и сразу. А мне – шиш на постном масле.

Дайнека вглядывалась в ее лицо. Оно на глазах менялось. На смену покорности и смирению пришла мятежная ярость и смертная тоска.

Фима тихо и нервно заговорила:

– Сколько помню себя, я все время ждала мать. Она уезжала и приезжала, и снова уезжала. Вербовалась на работу, замуж выходила, а меня оставляла как придется.

То с теткой, то одну, когда постарше стала.

Соскочив с кровати, Фима прошлепала босыми ногами к столу, на котором стояла ее кургузая сумочка. Порывшись в ней, достала сигарету и зажигалку. Вернувшись в кровать, закурила и долго сидела, глядя в одну точку.

– Однажды она вернулась с вахты… работала на нефтяной вышке поварихой. Я тогда жила у тетки Клавы. Только прижилась, целый год ходила в одну школу, учиться хорошо начала… Мать приехала с одной сумочкой, без вещей и без денег.

Зато платье мне привезла в клеточку, с белым воротничком. Такого счастья в моей жизни никогда не было. Она мне ничего не покупала, я всегда в обносках ходила.

Тетка Клава видит такое дело: ни денег, ни благодарности, только в нагрузку к дочери еще одна иждивенка – ее мать. И выгнала нас обеих.

Дайнека притихла. Чем дольше слушала, тем дальше отступали ее собственные беды, которые казались теперь незначительными и надуманными.

Фима затянулась и, глядя на голубоватый сигаретный дым, продолжала:

– Школу бросила, училась тогда в третьем классе.

И пошли наши скитания по чужим углам. Есть нечего. А выпить матери всегда давали. Чего я только не повидала тогда… и не передать. Ухажеры материны, собутыльники. Бывало, еще один не ушел, а другой уже в окно лезет, и давай мамашу жизни учить. Кровища по стенам хлещет. А я сижу в углу за шкафом, кричать боюсь, только крышкой по ведру стучу… стучу… стучу… – Фима прикрыла глаза, сдерживаясь, чтобы не зарыдать, потом махнула рукой.

– У вас что, своего дома не было? – осторожно спросила Дайнека.

– Был когда-то, и отец был. Голос его помню, когда он пел. Даже фотографии не осталось, – Фима вздохнула. – Потом мать вышла замуж за Толика. Нормальный был мужик, не бил, не обижал меня. Нормальный… Мать устроилась нянечкой в садик, и нам дали малосемейку. Знаешь, такая маленькая комната, как в общежитии. Но жили мы хорошо, я в школу пошла. Снова в третий класс.

Все шло нормально почти полтора года.