Весь мир театр

До него остается всего две единицы!

Одиннадцать единиц и одна девятка

Принаряженный Жорж, почему-то позволивший себе обращаться к труппе без разрешения Ноя Ноевича, нес со сцены околесицу:

– Сейчас ровно 11 часов 11 числа 11 месяца 1911 года! Это девять единиц. Через 11 минут число единиц достигнет одиннадцати, и мгновение сделается совершенным! Тогда я его остановлю! Настанет мой бенефис, дамы и господа!

Не сказать чтоб Элиза вслушивалась в эту галиматью, ее занимали собственные переживания. Она проклинала себя за то, что расклеилась и наговорила лишнего.

Онемевший от нахальства помощника Штерн, услышав про бенефис, так и взвился.

– А-а, так это вы?! – возопил он страшным голосом и тоже взлетел на помост. – Это вы исписали чушью священную книгу! Да я вас…

Ловко и звонко ассистент влепил кумиру и учителю оплеуху. Она прозвенела громче выстрела. Все обмерли, а Ной Ноевич с вытаращенными глазами схватился за щеку и сжался.

– Сядьте на место, – велел ему Жорж. – Вы больше не режиссер. Режиссер теперь я!

Бедняга тронулся рассудком. Это было ясно!

Широкими шагами он вышел на середину сцены, где была установлена декорация, и поднялся в комнату гейши. Остановился у низкого столика, сел на пол, откинул крышку бутафорской шкатулки – той самой, куда сходились провода, зажигающие в финале полет двух комет.

Первое оцепенение прошло.

– Э, брат, да ты того… – Ловчилин поднялся, крутя пальцем у виска.

– Жорж, душа моя, что ты на сцену влез? Иди сюда, потолкуем.

– Дзевятокин-сан, сэнсэя нерьзя бичь! – сердито говорил Газонов, поднимаясь на ханамити. – Хузе ничего нету!

А Штерн, всё держась за щеку, взвизгнул:

– С ним не толковать, его вязать нужно! И в Канатчикову дачу!

Вдруг все снова умолкли. В руке у Девяткина появился пистолет – памятный Элизе «баярд», свидетель ее постыдного провала.

– Сесть! Всем сесть в первый ряд! – приказал ассистент.

Заверещала Сима. Василиса Прокофьевна охнула:

– Матушки мои! Убьет, скаженный! Сядьте, не дразните его!

Костя, Лев Спиридонович, Штерн отступили. Опустились в кресла, причем Разумовский с перепугу уселся на колени к бывшей супруге, а та и не пикнула, хотя в обычное время подобная вольность резонеру дорого бы обошлась.

Не испугался один японец.

– Дай писторет, дуратёк, – ласково сказал он, продолжая идти вперед.