Весь мир театр

Так сказать, идем на убытки в дань памяти выдающегося артиста. «Сестер», «Лизу» и «Гамлета» закрываем.

– Грандиозно, учитель! – воскликнул Девяткин. – Благородный жест!

– Благородство тут ни при чем. Публика наш репертуар уже видела. Без Смарагдова и его истеричек спектакли потеряют половину электричества. Отменять возвышенные цены будет ошибкой, а пустых мест в зале я допустить не могу. Отныне, друзья мои, мы сосредоточимся на репетициях «Вишневого сада». Прошу всех быть в 11 часов на месте. Без опозданий, Василиса Прокофьевна, не то стану штрафовать, согласно контракту.

– Всё бы вам на деньги пересчитывать! Вы – торгующий в храме, вот вы кто!

– В храм, Василиса Прокофьевна, билетов не покупают, – парировал Штерн. – И дьячкам по триста рублей в месяц вне зависимости от количества богослужений, то бишь спектаклей, не платят.

Регинина надменно отвернулась, не снизойдя до ответа.

– Для поддержания градуса и пополнения кассы мы проведем несколько концертов памяти Смарагдова.

На первом зал наполнят его поклонницы, специально приедут из Петербурга. Самоубийства сейчас в моде. Если повезет, какая-нибудь дура наложит на себя руки вслед за своим кумиром. Мы и ее память почтим особым концертом.

– Но это ужасно! – прошептал Простаков. – Как можно строить подобные расчеты!

– Чудовищный цинизм! – громко подхватила обиженная угрозой штрафа гранд-дама.

А Элиза подумала: Штерн не циник, для него жизнь немыслима без театральности, театральность – без эффектности.

Жизнь – декорация, смерть – декорация. Он такой же, как я: хотел бы умереть на сцене под рукоплескания и рыдания публики.

– Всё это чудесно, – спокойно прогудел Разумовский, – но кого вы намерены вводить на роль Лопахина?

Ответ у режиссера был готов:

– Поищу кого-нибудь на стороне. Может быть, уговорю Леню Леонидова на временное сотрудничество – из солидарности с нашим несчастьем. Роль ему знакома, переменить акценты для актера его масштаба пара пустяков. А на период репетиций введу Девяткина.

Вы ведь, Жорж, текст знаете?

Ассистент с готовностью кивнул.

– Вот и отлично. Симеонова-Пищика и прохожего подыграю сам. А начальника станции можно вообще выкинуть, у Чехова он ни слова не произносит. Прямо сейчас и начнем. Прошу всех открыть папки.

В эту минуту дверь (сидели в артистическом фойе) скрипнула.

– Кто там еще? – раздраженно сказал Ной Ноевич, не выносивший, когда во время репетиции или собрания заявлялись посторонние.