Весь мир театр

Стал насвистывать романс Алябьева «Соловей мой, соловей», особенным образом: сдвинул губы вбок, сложил трубочкой. Если преступник целится, у него возникнет иллюзия, что мишень стоит на шаг левее.

Ну же, мсье Девяткин. Смелей! Жертва ни о чем не подозревает. Нападайте!

Однако Эраста Петровича ожидал сюрприз. Щелкнул выключатель, и реквизитную залило электрическим, очень ярким по контрасту с темнотой, светом. Вот, оказывается, зачем поднимал руку ассистент.

Это, разумеется, был он – с растрепанной челкой, лихорадочно сверкающим взглядом.

Дедукция не подвела Фандорина. Но все-таки не обошлось без еще одной неожиданности, помимо электричества. В руке у Девяткина был не нож, не топор, не какой-нибудь вульгарный молоток, а две рапиры с чашеобразными эфесами. Раньше они лежали одной полкой ниже кубка – бутафория из того же спектакля.

– Очень эффектно, – беззвучно похлопал в ладоши Эраст Петрович. – Жаль только, зрителей нет.

Одна зрительница все же была: уже знакомая крыса сидела на прежнем месте, блестела злющими глазками.

Должно быть, с точки зрения крысы оба они были невежами, бесцеремонно вторгшимися в ее владения.

Ассистент загородил выход из помещения, рапиры он почему-то держал рукояткой вперед.

– З-зачем же вы свет включили? В темноте было бы проще.

– Не в моих правилах нападать со спины. Отдаю вас на суд Рока, лже-сочинитель. Выбирайте оружие и защищайтесь!

Какой-то он был странный, Девяткин. Спокойный, можно даже сказать, торжественный.

Разоблаченные убийцы так себя не ведут. И что за балаган с бутафорским оружием? Зачем?

Рапиру Фандорин тем не менее взял – первую попавшуюся, не разбирая. Мельком взглянул на острие. Таким человека не проткнешь, разве что поцарапаешь. Или шишку набьешь, если как следует размахнуться.

Не успел Эраст Петрович занять оборонительную позицию (то есть даже еще не решил, участвовать ли ему в этой клоунаде), как противник с криком «гарде-ву!» перешел в атаку, сделал стремительный выпад.

Если б Фандорин не обладал отменной реакцией, рапира кольнула бы его прямо в грудь, но Эраст Петрович качнулся в сторону. Все же кончик порвал ему рукав и оцарапал кожу.

– Туше! – вскричал Девяткин, смахнув с клинка капельку крови. – Вы мертвец!

Отличный сюртук был безнадежно испорчен, а вместе с ним и рубашка. Не передать, до чего рассердился Эраст Петрович, выписывавший свою одежду из Лондона.

Надо сказать, фехтовал он недурно.