Вы все, что есть друг у друга.
Я киваю. Хватит с нее информации, дальше едим практически молча. Хронический стыд – болезненная эмоция, первая и самая яркая, которая ноет внутри при любом контакте с матерью.
– Только не замыкайся от нас, Вик.
Снова киваю, как автомобильная собачка, будто и не умею больше ничего. Спорю, говоря это, мама гадает, что Вера во мне нашла. Пытается постигнуть мотивы. Цель благородная – чтобы защитить. Но она ранит. Близким нельзя открываться, вы помните? Я уже говорил сегодня. Практически все зависит от их мнения; сложно любить себя, когда мама не находит для этого повода.
* * *Телефонная трубка вот-вот пустит корни в правый висок, сольется с ухом, затем с мозгом, хотя там и без того потяжелевшие мысли бренчат, не переставая. Но хоть руки освободятся. Не успеваю закончить один разговор, тут же начинается другой, вот только без толку старания: по-прежнему никаких новостей от «шутника». Если он мне угрожал, то, где, мать его, требования? Может, я бы рассмотрел их внимательнее после разговора с Жоркиным-старшим.
Пью таблетки горстями, тоскливо на душе. Сижу в кресле и пишу карандашами средненькую копию шедевра Мунка по памяти.
– Покажи, – просит Вера. – Красиво. О чем эта картина?
На ней одетый в черное печальный мужчина прижимает ладонь к кровоточащему сердцу, словно душевной раны можно коснуться физически, налепить побольше пластырей. А мимо проплывает светлый образ девушки.
– Даже приятные воспоминания могут вызывать страдания в настоящем, – говорю безэмоционально.
– Когда по ним скучаешь.
– Точно. Давай съездим в музей Мунка? Он в Осло.
– Чтобы посмотреть на популярный «Крик», который постоянно пытаются украсть?
– Забудь про «Крик». Тебе понравятся другие работы. Погугли его «Поцелуй», например. Там тяга друг к другу граничит с манией, жутью. Дух захватывает.
– Давай лучше ты нарисуешь, а я посмотрю.
– Если бы у меня выходило достойно, то мои работы висели бы на выставках в Осло.
– Мне больше нравятся твои версии, – упрямо твердит Вера.
– Потому что все женщины на них похожи на тебя.
– Думал, не замечу?
Потом мы молчим, я набрасываю тот самый бессмертный «Поцелуй». Как и в оригинальной версии, лица целующихся расплываются, одно поглощает другое, становится его частью, и невозможно различить, где заканчивается мужчина и начинается женщина. Отныне это не имеет значения.
Когда в комнате лишь двое, страстно желающих принадлежать друг другу, их души расщепляются, запахи смешиваются, тела соединяются.
