– Чувствую себя настоящей принцессой. Хорошо, что мы с тобой вырвались, Макарова-а! – упав на кровать, тянет блаженно.
Раскинувшись звездой, Катя хлопает по стеганому покрывалу.
– Иди сюда…
Но стоит мне только сделать шаг к кровати, как в комнату вбегает маленькая белая собачонка. И с радостным лаем бросается сначала мне под ноги, а потом на кровать к Кате.
– Жужа! – подхватывает ее Катерина. – Ты еще тут? – смотрит удивленно.
– А где ей быть? – появляется в дверях Александр Георгиевич. – Твоя собака. Прислуга присматривает.
К ветеринарам возим. Там счета больше, чем у меня, – усмехается криво.
– Так ты здоровый, а она – больная, – морщится Катерина.
– И что? Пристрелить ее за это? – резко бросает Димиров и, присвистнув, зовет: – Иди ко мне, Жужелица.
Та бойко спрыгивает из Катиных рук и спешит к своему благодетелю. А тот, опустившись на корточки, подставляет руки, разрешая собаке привычно умоститься в ладонях.
И у меня сразу теплеет на сердце, когда маленькая мальтипу всем тельцем прижимается к мускулистой мужской груди.
– Я же просила тебя от нее избавиться, – дует губки Катерина.
– Я похож на Герасима? – приподнимает одну бровь Димиров. В голосе звучат стальные нотки, а на лице застывает маска холодного раздражения.
Вроде ничего не происходит. Никто не кричит, как у нас в семье. Но Катя, мгновенно почувствовав перемену отцовского настроения, тут же сникает и идет на попятную.
– Какой еще Герасим? – хлопает она глазками, поспешно вставая с кровати.
– Жужа не Му-му, – встреваю я в разговор.
И тут же прикусываю себе язык. Вот кто тебя просит, Макарова!
– А, в этом смысле! – смеется весело Катерина. – Ну пусть живет собакевна, – разрешает милостиво и добавляет со вздохом: – Только ко мне пусть не подходит. А то заразит еще!
– Кать? – изумленно пялится на дочку Димиров. – Ты серьезно?
– У нее шов на животе, – морщится Катерина.
А я замираю в ужасе. Даже дышать забываю. Как можно отказаться от беззащитного питомца? Больной, ну и что? Не заслуживает любви?
– Тогда пойду в прорубь кину, – резко разворачивается к двери Димиров.
– Нет! Не надо! Отдайте ее мне! Пожалуйста! – вскрикиваю я от неожиданности.
А в ответ слышу дружный хохот Димировых. И сама краснею от стыда. Это же надо быть такой тупой?! Ну какая прорубь в конце августа?
– Держи, – словно дорогой приз передает мне собаку Александр Георгиевич. – Она твоя. Пока живешь в нашем доме, прислуга о ней будет заботиться, как и раньше. Я распоряжусь. А вот любовь и ласка теперь на тебе.
