И при этом на входе на постоялый двор этот золотой ты должен показать дюжим громилам с дубинками, как право попасть в этот самый клоповник. Нет? Твои проблемы, пошел вон, за оградой ночуй или где хочешь. Эх, как хорошо, что я забрал не только пояс путника, но и все свои сбережения… А то бы ночевать нам на обочине и быть голодными. Причем я бы еще как-то довольствовался малым, мог бы и поголодать, но вот коня и собакина подобная ситуация совершенно не устраивала. Первого — понятно, он наше транспортное средство, овса и воды нет — транспорта нет.
Ну а второй — молодой растущий организм, ему калории подавай. Калории стоили еще одного обеда, который приносил хозяин, пожимая плечами — ну если путник не наедается, пусть платит еще, двойная норма бесплатно не дается. Да, кстати, все это подавали в номер, потому что я накинул на собакина морок, теперь для остальных он выглядел просто большим заплечным мешком. Под этим соусом я и снимал комнатушки в клоповниках, пронося его по типу своего багажа.
Хотя багажом никого не удивишь, все постояльцы были с мешками да баулами, увозя свое добро с собой. Ну а выгуливать пса теперь — только на редких остановках посреди пути и подальше от посторонних глаз. К чести Друга, он терпел и вел себя как идеальный багаж.
Конь, которого я для простоты назвал Буцефалом — тоже, послушно вез нас среди этой толпы не пугаясь ни людей, ни других животных. Даже эльфов. И слава богу, что транспортное средство было в порядке, не сломало или натерло ногу, а то были бы проблемы — я не стал брать трофеи как заводных, мне и с одним бы управиться.
Дорога до Сенара у нас заняла три дня, и к вечеру я уже входил в постоялый двор получше и побольше. Теперь мне предстояло то, что я так давно хотел сделать.
Сдав лошадь конюшему и отказавшись от ужина я вышел в город.
— Ну хватит уже тебя на себе таскать, — сказал я Другу. — А то гиподинамия — страшная штука, пузо по земле будешь волочить, станешь жирный и некрасивый, ни одна породистая сука на тебя не посмотрит.
Друг выдал мне такую эмоцию презрения к моим советам, что я аж расхохотался. Причем она относилась не только к моим словам про собачье ожирение, но и к породистым сукам. А еще этот гаденыш выдал мне визуальный образ — я же говорю, что связь с ним стала на другом уровне — что я трахаю обезьяну. Вот так он оценивал своих более примитивных собратьев.
— Надень морок, — сказал я ему. — Ты же можешь!
Еще как мог.
