И в ней росло ужасное, кошмарное предчувствие, что это означает одно: она влюбляется в собственного мужа.
Влюбиться в мужа: кто бы мог подумать, что это окажется таким несчастьем?
– Вижу, у тебя нет ответа, – спокойно констатировал Энтони.
Экипаж подкатил к дому, что избавило Кейт от необходимости ответить. Но когда подбежавший ливрейный лакей попытался открыть дверцу, Энтони рывком ее захлопнул, не отводя глаз от лица жены.
– Как, миледи? – повторил он.
– Как… – эхом откликнулась она, уже забыв, о чем он спрашивал.
– Как, – повторил он голосом твердым, как камень и обжигающим, как пламя, – как вы собираетесь готовиться к брачной ночи?
– Я… я об этом не подумала, – созналась Кейт.
– Я так и понял.
Он отпустил дверь, и она распахнулась. За нею оказались два лакея, изо всех сил пытавшиеся скрыть любопытство. Кейт продолжала молчать. Энтони помог ей спуститься и повел в дом.
Слуги собрались в холле, и Кейт бормотала приветливые слова каждому, кого представляли ей дворецкий и экономка. Поскольку по стандартам высшего общества дом был невелик, слуг оказалось немного, но церемония представления заняла добрых двадцать минут.
Но и эти двадцать минут не помогли ей успокоиться. К тому времени, как Энтони обнял Кейт за талию и повел к лестнице, сердце ее тревожно билось, а сама она впервые в жизни испугалась, что может потерять сознание.
О нет, она боялась не брачной постели.
И не того, что может не угодить мужу.
Даже такая невинная девственница, как она, могла сказать, что его поцелуи и ласки были откровенным доказательством страстного желания.
Он покажет, что ей делать: в этом Кейт не сомневалась. Но то, чего она боялась…
Горло Кейт перехватило. Она поднесла кулак ко рту и прикусила костяшку, чтобы успокоить бунтующий желудок, словно это могло помочь унять жуткое жжение в горевших внутренностях.
– Господи, – прошептал Энтони, когда они остановились на площадке, – ты насмерть перепугана.
– Нет, – солгала она.
Он взял жену за плечи, повернул лицом к себе и, пристально посмотрев в глаза, тихо выругался, после чего схватил ее за руку и потащил в спальню.
– Нам необходимо уединение, – пробормотал он на ходу. Едва они очутились в его комнате, богато обставленной, типично мужской, со вкусом отделанной в темно-красных с золотом тонах, он вызывающе подбоченился:
– Разве твоя мать не рассказала о… о…
Кейт рассмеялась бы при виде его смущения, не будь сама на грани обморока.
– Конечно, – поспешно заверила она. – Мэри объяснила все.
