– И вы ему поверили?
– Я рассмеялась, пыталась убедить его в том, что он придумал, будто у нас роман, но он показал мне фотографию, которую сделал через окно этой самой кухни. На этой фотографии мы с Коленькой целовались. Я помню, как Борис усмехнулся, что я напрасно пытаюсь ввести его в заблуждение, тем более что мне ровным счетом ничего не угрожает. «У меня репутация человека, который умеет хранить секреты», – сказал он тогда и больше никогда со мной об этом не разговаривал, хотя и забывать о том, что он в курсе, не давал.
– То есть?
– Мой муж, пока не слег совсем, иногда приходил ко мне в галерею. Он любил бродить среди картин, его это успокаивало. И каждый раз, когда Борис видел нас вместе, он подходил к Ивану поздороваться, а сам при этом смотрел на меня и подмигивал. Именно так, как рассказала сейчас Леночка.
– Что ж, может быть, вы и правы. Грамазин, скорее всего, стал свидетелем чьего-то постыдного секрета. По своей привычке он рассказал этому человеку о том, что знает что-то, не красящее его.
И тот, не веря в то, что Борис Петрович будет хранить молчание, убил его. Кстати, я прекрасно помню протокол осмотра квартиры убитого. Никакой папки и каталога чужих грехов там не нашли. А это значит, что преступник, убивший Грамазина, забрал имеющийся у того компромат. Хотя можно ли считать рукописные записи таким уж серьезным компроматом…
– В своей коллекции от простого описания тайны, которую он случайно узнал, Борис Петрович продвинулся довольно далеко, – сухо сказала Леночка. – Он говорил мне, что с годами стал собирать вещественные доказательства имеющихся у других людей секретов.
В случае с Марией Викентьевной это была фотография. Еще он искал документы, которые подтверждали наличие тайны. К примеру, в нашем с дедом случае он почти три месяца провел в архивах. Оттого и расстроился, что все эти усилия оказались напрасны. Я знаю, что он владел, к примеру, тремя или четырьмя документальными подтверждениями усыновлений детей приемными родителями.
– Вы знаете фамилии? – напряженно спросил Дорошин.
– Нет, он же не мог раскрыть тайну. Он просто говорил, что такие случаи в его коллекции есть. Как и отказы от детей, родившихся с врожденными уродствами. Мол, люди думали, что про их неблаговидный поступок никто не знает, а Грамазин знал и мог доказать.
– А сколько всего, с позволения сказать, экспонатов было в его коллекции?
– Я не знаю. На тот момент, когда мы с ним разговаривали, он сказал, что коллекция перевалила за полсотни.
