Виски для пиарщицы

- Значит, не рассказал, - вздохнул Валера. Он бросил на меня быстрый взгляд. – И ты ничего не знаешь.

Я споткнулась и полетела в чёрную бездну, словно без парашюта выпала из самолёта прямо в ночное небо. Моё падение было бесконечным, даже заложило уши. Я падала так быстро, что не успевала хватать ртом воздух и уже почти задохнулась. Ещё мгновение – и встречусь с землёй. Момент будет ужасным, но зато потом всё сразу закончится…

- Нет, я ничего не знаю, - сказала я тихо.

- Что ж, Витю можно понять.

Там у него такая история… Я бы на его месте, наверное, тоже промолчал.

- Но… Ты же мне расскажешь?

- Расскажу. Сейчас где-нибудь остановимся… Да, Рита, думаю, ты обязательно должна это знать.

Так же получилось и с «сирийскими» беженками. Уже больше недели две черноглазые бусинки выкатывались вечером в прихожую, встречая меня с работы, и преданно заглядывали в лицо в ожидании конфет. Махваш что-то напевала на кухне, бабуля резалась в шахматы с компьютером, придерживая на коленях малютку.

Из плюсов: квартира сверкает (Махваш, как новобранец, драит полы  зубной щёткой); вся моя одежда тщательно выглажена; на ужин выдают вкусную и полезную еду, а не дежурный бутерброд с колбасой. И Соня перестала курить в доме – кругом дети. Минус только один: деньги улетают со страшной скоростью. Я разорилась уже на одних памперсах.

Удивительно, но дети Махваш изменили мой взгляд на идею размножения. Раньше я не могла понять, зачем люди устраивают себе цирк с конями и добровольную каторгу, рожая потомство.

Теперь, наблюдая за пушистыми котятами – Ферештех, Гюзель и Гюльбадан, – я стала склоняться к мысли, что дети, возможно, это не так уж и плохо. Главное, чтобы они были здоровы и у них хорошо регулировалась громкость. Впрочем, лично для нас опция громкости не имеет значения, так как Соня с её хардкором заткнёт за пояс самого шумного ребёнка.

Что нам делать с беженками, я пока так и не придумала. Даже маленького документика у Махваш не было, по-русски она не говорила.

Удалось выяснить только, что ей двадцать пять, Ферештех – четыре, Гюзель – три, а Гюльбадан – полгодика.

У всех красавиц были огромные чёрные глаза с длинными ресницами и изогнутые брови, словно нарисованные чёрным маркером. Все отмылись, отъелись и ещё больше похорошели. Махваш, надев мои голубые джинсы и футболку, превратилась из замызганной уличной попрошайки в смуглолицую студентку иняза, сообразительную и расторопную.