– Мартин, – проронил он, не отпуская ладонь, разглядывая меня во все глаза. Словно пытался уловить, увидеть то, что прежде увидеть я никому не позволяла.
– Точно, Марти́н! – заливисто расхохоталась я, припоминая собственные мысли на благотворительном вечере. – Лучший мамин гусь! – пояснила я свой смех, но мужчина только больше нахмурился.
– Что?
– Неужели вас так не дразнили в детстве? – ужаснулась я столь неподобающему факту. Мартин задумался, и, будто что-то понимая, согласно кивнул.
– А в тебе и правда что-то есть! – пояснил он свою заминку и вдруг рассмеялся.
Не так ярко и открыто, как я, но всё же…
А потом его взгляд стал тягучим и тёмным. Он стал тяжёлым, и я будто провалилась в сон.
Глава 22. Павел"
"Юля давно ушла, а он продолжал держаться за дверь, будто вот-вот снова придётся её открыть. Стиснув зубы, Астафьев мысленно пережёвывал недавний разговор. Глупый и несуразный по своей природе. Сколько раз Андрей звонил ему и просил… нет… не просил – требовал! Он буквально требовал сделать с ней хоть что-нибудь! Помнится, услышав подобную категоричную просьбу впервые, Павел воспринял слова брата как шутку.
Потом шутка повторилась ещё и ещё. В ответ на свои требования Андрей всякий раз получал отказ. Астафьев давно закрыл эту историю и возвращаться к ней… Возвращаться к ней было просто глупо! Вот только мучительные мысли и, казалось бы, давно утихшие воспоминания будоражили его ночами, отвлекали от решения важных вопросов днём и не давали покоя за обедом.
Как болезнь, как навязчивая идея, Юля Трофимова завладела его сознанием и не желала отпускать. Скользкая мыслишка встретиться с ней снова прочно засела в голове после звонка давнего друга – тот приглашал на мальчишник. И всё бы ничего, но будто нарочно он упомянул, что компанию друзей разбавит некая мадам. Подумать только: Трофимова заявила, что он не принял её на работу! Будто больше вспомнить было нечего! Нечего было сказать… И чисто из принципа, из уязвлённого мужского самолюбия он вздумал напомнить взбалмошной девице, что она «опустила», какие подробности вздумала «замолчать».
О том, что душу ковыряет незнакомая прежде паника и непривычное сомнение, признаваться Астафьев не хотел.
Волнение захлестнуло гораздо позже, на яхте. Оно явилось ровно в тот момент, когда Трофимова вошла в кают-компанию и наполнила её своей энергией, удивительно тёплой и будто медовой на вкус.
