Позволить отнять «золотого мальчика» конкуренту, тоже вздумавшему подзаработать на негритенке?! Эта мысль привела Бастинду в такой раж, что она недолго думая кинулась на похитителя с утробным ревом:
– Отдай! Не твое!
Бастинда славилась среди ладожских бомжей тем, что умела драться не хуже мужика. Силенок иногда не хватало – баба есть баба, – но ярости, своеобразной техничности и, главное, воли к победе ей было не занимать. Сам Потапыч, бывало, пасовал перед разъяренной Бастиндой!
Но сейчас…
Мужчина не коснулся ее, не ударил, даже не закричал.
Просто сделал полшага навстречу, но как-то так, что неустрашимая и здоровенная бомжиха (весившая, прямо скажем, раза в два побольше) испуганно съежилась в углу скамейки.
– Не твое, – все же пробормотала она.
– Где взяла? – очень тихо спросил Алексей.
– По вокзалу ходил, – буркнула в ответ Бастин-да. Незнакомец все меньше казался ей похожим на конкурента. – Бросили его мамка с папкой, не нужен был! И по-нашему ни бум-бум… Кабы не я, сдох бы! С голоду! А я и одела, и обула…
Как сыр в масле катался!
«Как сыр в масле катавшийся» Морис взирал на свою недавнюю владелицу с невыразимым ужасом и прижимался к «дарадара», то есть «сильному-доброму», не в силах поверить, что кошмар этих нескольких дней наконец завершился.
– Где взяла? – по-прежнему тихо повторил Алексей, но голос прозвучал жутковато. Он ей не поверил.
Бастинда поняла, что лучше отвечать правду. Так, на всякий случай.
– Из закусочной увела, – призналась она. – «Елы-палы» называется.
Поставили пацанчика у входа в русской рубашке, чтоб «Добро пожаловать» говорил каждому борову, который припрется. До часу ночи, до двух… Совсем ребенка замучили! Вот я его и взяла оттуда. Спасла, можно сказать. А ты на меня…
Собеседник пропустил ее праведный гнев мимо ушей.
– Закусочная эта где?
– Да на Ладожском у нас, где ж еще…
– Брысь!.. – зверски ощериваясь, прошипел Алексей.
Бастинда смекнула, что последствия промедления будут ужасны. Она испарилась со скоростью, какой при ее габаритах было не заподозрить.
– Дарадара, mets ta veste! Tu prendras froid, – робко проговорил Морис и добавил:
– Ты балей ни нала, Морис адин буду."
"На станции Бабино две платформы. Одна – для электричек из Питера, другая – для тех, что на Питер. Николай Гринько стоял у расписания, озаглавленного «В ГОРОД», и красным несмываемым фломастером, купленным за свои деньги специально для этой цели, выводил на одной из металлических табличек: «ОТМЕНЕНА».
