У него потемнело в глазах, стало противно и одновременно сладко. Прозвенел колокольчик неотвратимой судьбы. В следующий же миг ударил набат.
Штопка повернулась к нему, глаза ее были расширены от ужаса, а тоненькая голубая жилка на шее забилась сильнее обычного. Она прошептала:
– Посмотри, какой уродец."
"Он взглянул туда, куда она показала глазами, и увидел ребенка, девочку, голова которой была свернута набок, а незаросшая брюшина открывала внутренности. Он дернулся, и внезапно ему захотелось сделать то же самое со Штопкой – схватить ее за горло и надавить на бьющуюся жилку, чтобы ее голова была вот так безвольно и неестественно свернута набок, а запах крови стал еще сильнее.
И чтобы это была настоящая алая кровь. Он отвел глаза от банки с уродцем, снова повернулся к Штопке и теперь не отрываясь смотрел на ее белую шею. Вонзиться в нее зубами, и тогда будет не только запах, но и вкус. Это ощущение сделалось таким отчетливым, что он почувствовал во рту вкус крови. Все его тело напряглось, он уже почти не контролировал себя.
– Ты что так смотришь? – раздался испуганный голос. Штопка. Мелькнули ее рыжие волосы, в глазах потемнело, и он провалился в пустоту.
Очнулся он на музейной лестнице. Рядом суетилась учительница, а Штопка обмахивала его свернутой газетой. Когда он открыл глаза, она облегченно сказала:
– Ну и напугал ты меня… Вот уж не думала, что ты такой слабонервный.
Он попытался улыбнуться, но не смог. Только пробормотал что-то нечленораздельное и отвернулся.
Было неловко. Трусы изнутри промокли.
– Лена, Леночка! Штопка! – Дмитрий склонился над ней и понял, что она жива. Он все-таки успел. Ее веки слабо дрогнули.
– Леночка, ты жива? – бессмысленно спросил он.
Она еле заметно качнула головой – на большее не было сил.
– Ты подожди чуть-чуть, мне обязательно надо позвонить. Я сейчас.
Он бросился к телефону и набрал номер «Эгиды».
– Попросите Дубинина, пожалуйста. Осаф Александрович, узнали? Ага, получили.
Есть пальчики? Я догадываюсь чьи. Да, именно он, судмедэксперт Александр Попов. Он только что был здесь. Вторая линия, четыре. Ушел в сторону Большого проспекта. Скорее всего еще где-то на Васильевском острове. Перекройте мосты. Что? Уже сделали? Нет, даже не страшно, просто очень грустно. Мы ведь учились в одной школе, только в параллельных классах.
Тот день стал поворотным. Пока ехали из Кунсткамеры домой, ему стало скучно, будто настали сумерки.
