Влюбленным вход воспрещен!

Еще двое работяг закинули в автобус коробку с какими-то строительными отходами и удалились в подъезд. Детина в комбинезоне докурил сигарету, но не двинулся с места – он стоял, как памятник, возле самого автобуса и поглядывал по сторонам.

– Ну, и что нам теперь делать? – спросила я Ольгу, у которой всегда был наготове ответ на любые мои вопросы.

На этот раз, правда, она призадумалась. Впрочем, думала не очень долго, повернулась ко мне и проговорила в обычной своей приказной манере:

– Ты отвлечешь этого мужика, а я уведу автобус!

– Интересно, как я его должна отвлекать? – возмутилась я.

 – Ты видела, какой он здоровый? Он мне запросто руки-ноги переломает!

– Это не обсуждается! – отрезала моя сестрица. – Ты же не умеешь водить машину?

– Не умею… – честно призналась я.

– Ну, так и нечего спорить! Делай то, что я велела!

В это время во двор, дребезжа и громыхая всеми деталями, въехали старые раздолбанные «Жигули».

Они остановились поблизости от микроавтобуса, дверца распахнулась, и из машины выкатилась особа лет тридцати с хвостиком. Хвостик, надо полагать, был довольно длинный. Особа была раскрашена, как индейский вождь на Первое мая, и облачена в коротенькую кожаную курточку, буквально лопающуюся на мощных телесах, и немыслимо короткую кожаную юбку. Вообще, в ее облике присутствовал явный недостаток одежды и избыток того, что под этой одеждой находилось. Подскочив к мужику в комбинезоне, особа завопила неожиданно высоким визгливым голосом:

– Ты что здесь делаешь, хряк недокормленный? Ты по какому поводу здесь кантуешься?

Мужчина в комбинезоне попятился от неожиданности и растерянно забормотал:

– Анжелочка, рыбка моя, ну что ты так расстраиваешься? Гуппия моя красноглазенькая, что ты так беспокоишься?

– Беспокоюсь? – «Рыбка» уперла руки в боки и надвинулась на него неотвратимо, как цунами.

 – Ты сегодня обещал домой пораньше вернуться и это ржавое ведро в ремонт отогнать! – она ткнула большим пальцем в сторону «Жигулей». – Обещал или нет?

– Ну, обещал… – нехотя признался мужчина.

Видимо, он не знал главное правило семейного скандала: никогда ни в чем не сознаваться, ни с чем не соглашаться, отпираться от всего – даже от дня недели и от своего собственного имени.