— В общем, однажды прискакал к ней в терем витязь, старый товарищ её батюшки, и говорит: «Плачь, красна-девица, помер твой родитель, велел тебе долго жить и счастливой быть, а перед смертью вверил тебя моей заботе, чтоб никому тебя в обиду не давал и хорошего жениха тебе нашёл». (Ага, это отец перед смертью своего боевого друга ей в опекуны назначил. Что ж, обычное дело.) Поплакала она, конечно, поубивалась, да делать нечего, стала дальше жить, а витязь этот до поры с ней остался. Очень он ей сначала не понравился.
Сухой, тощий, нос крючком — прямо Кащей Бессмертный, так она его про себя называла. Он тоже немало поплавал по морям, всякого на свете навидался, в разных землях со своими кораблями побывал. (Не «кораблём» — «кораблями». Стало быть, не простой офицер, а адмирал.) Как начнёт рассказывать — заслушаешься. Понемножку привыкла она к Кащею, перестала его бояться, подружилась с ним. И когда он ей руку и сердце предложил — ну, это так говорят, если кто на девице пожениться захочет — она подумала: что ж, человек он добрый, умный, с царским семейством в родстве, и батюшка его любил.
Лучше, чем с молодым дурачком венчаться, который ещё не перебесился. Ну и согласилась. (Вот почему царица её «свойственницей» называла — графиня Хавронская она по мужу, а Хавронские, всякий знает, императорскому дому родня.) И не пожалела. Жила, как при покойном батюшке, даже краше, потому что Кащей её ещё больше баловал, ничего для неё не жалел. Старые мужчины, они на любовь умнее молодых и знают, как женскому сердцу угодить.
Ты для него разом и жена, и дочка, чем плохо? Только вот матерью стать Марья-царевна не поспела… Уплыл Кащей воевать в холодные моря, угодил в ужасную бурю и сгинул вместе с кораблём. Она его долго ждала. Думала, вернётся, ведь он же бессмертный. Да, видно, переломилась иголка, не стало Кащея…
Графиня тяжко завздыхала, а Митя тем временем прикинул: вдовствует она пять лет; тогда две войны было, с турками и со шведами, но раз «холодные моря», значит, адмирал Хавронский действовал против флота короля Густава III, там и голову сложил.
Ясно.
— Жалела себя Марья — страсть. Думала, ах я несчастная, и баба я не баба, и девка не девка. Одна-одинёшенька, прислониться не к кому. А потом, как подросла и умнее стала, рассудила: зачем прислоняться-то? Слава Богу, не бедна, не больна, умом не скудна. Ну их, мужчин, вовсе. От них одна докука да слёзы. Поглядишь вокруг — один над женой тиранствует, другой на неё вовсе не глядит.
