Ergo, туда и повезут, откуда прискакали, то есть в сторону Петербурга. Не названное тобой по имени значительное лицо, раз уж оно не устрашилось похитить даму из рода Хавронских и умертвить её слуг, наверняка проживает в столице. Я полагаю, мой скрытный друг, что во всей России сыщется только один сладострастник, которому подобное злодейство сойдёт с рук.
Митя покраснел. Оказывается, проницательный старик обо всём догадался. И если не устрашился противодействовать самому Фавориту, то это делало честь его храбрости.
Хотя что может он, старый и безоружный, против богатыря Пикина и четверых головорезов?
Этот насущный вопрос Митя и задал, постаравшись придать ему наименее обидную форму.
— Мой славный Дмитрий, Доброе Слово и Наука всегда одолеют грубую силу, — безмятежно ответил Фондорин, опираясь на свою палку. — Ты, я вижу, сомневаешься? Так вот тебе доказательство, изволь: что если не вера в Бога, то есть в Доброе Слово, вкупе с Наукой вознесли человека над прочими животными, в том числе несравненно более сильными, нежели он?
— Вон они! Едут! — указал Митя дрожащим пальцем на дорогу.
Впереди покачивался в седле один конный, но не Пикин — кто-то из гайдуков. Второй сидел на козлах. Ещё двое ехали сзади верхом.
— Пикин, наверно, в карете, — прошептал Митя.
— Не думаю, — ответил Фондорин обыкновенным голосом. — Видишь, к дормезу сзади привязана только одна лошадь. Это кучерова. Предводителя здесь нет. Должно быть, помчался к своему сюзерену, хвастать викторией.
Пожалуй, верно. Лошадь без всадника была серая в яблоках, а не то вороное чудище, на котором скакал Пикин. Только что это меняло? Ну не пятеро врагов, четверо. Всё равно лекарю с ними не справиться.
— Мой славный друг, ты побудь здесь, — сказал Данила. — Я же пойду побеседую с этими людьми, попробую воззвать к их разуму.
Только теперь, глядя в прямую спину выбирающегося на дорогу чудака, Митя вдруг понял, что всё пропало. Время упущено. Павлину не спасти. И виноват в этом только он, Митридат Карпов.
Вместо того, чтобы слушать россказни Фондорина да всю ночь греться на печи, нужно было бежать в деревню, звать на помощь. О, проклятое недоумие и легковерие! Как можно было довериться философу, обретающемуся в идеальном, умозрительном мире?
«Воззвать к разуму» — каково?"
"Фондорин выбрался из сугроба на тракт, потопал валенками, стряхивая налипший снег. Встал прямо посередине, опёрся на посох.
Дормез приближался, скрипя полозьями.
