Скучливо зевнул, не прикрывая рта — блеснули ровные, крашенные жемчужной эмалью зубы.
— Надоело.
Их высочества, не дожидаясь ответа императрицы, сразу же поднялись из-за стола. Подсеменил пожилой лакей, ловко смахнул карты и фишки на серебряный поднос.
Государыня ласково поправила князю замявшийся кружевной манжет.
— Так не угодно ль в шахматы, друг мой?
Папенька снова ткнул сзади пальцем — вот оно, начинается, зри в оба.
А другой лакей уже нёс доску, распрекрасную собой, слоновой кости и эбенового дерева; третий в два счёта расставил фигуры — её величеству белые, его светлости чёрные.
Придворные подошли, встали у стола почтительным полукругом — раньше, пока шла карточная игра, приблизиться не смели. Пользуясь сим прикрытием, папенька поднял Митю на руки — чтоб поверх пудреных затылков и дамских куафюр наблюдать за баталией.
Теперь, когда Внук с супругой встали, кроме двух играющих сидеть остался только один человек удивительно некрасивой наружности. Митя ещё прежде на него поглядывал, пытался вычислить, кто таков, почему держится наособицу от всех прочих, отчего лицом дёргает.
И без того урод-уродом: нос утицей, шишковатый лоб, плешивый череп — прямо мёртвая голова какая-то. На камзоле у некрасивого человека сверкала звезда, но какого именно ордена, Митридат не знал, ибо к внешне-декорационной сфере общественного организма интереса не испытывал — глупости это, не достойные внимания разумной личности. Несмотря на орден, непохоже было, что утконосый важная персона. Сидит себе один-одинёшенек, никто на него и не смотрит, а те, кто близко стоят, все поотвернулись.
Должно быть, увечный, стоять не может, пожалел урода Митя, вон у него и палка в руке. Ладно, Бог с ним, с инвалидом.
За спиной у государыни встал старый старик в чёрном одеянии, даже парик у него, и тот был чёрный, как при Петре Великом носили. Из всех мужчин один только этот старик был в парике с буклями, прочие, согласно моде, накладных волос не носили, пудрили свои собственные. Как ворон меж попугаев, подумал Митя про чёрного, странно смотревшегося среди пышных платьев, золочёных камзолов и разноцветных фраков.
Только лицо не вороновье, скорее собачье, как у английского мопса: по бокам брыли, нижняя губа налезла на верхнюю, носишко совсем никакой, а глазки быстрые, пуговками.
Перед тем, как царице сделать первый ход, мопс наклонился к ней, зашептал что-то.
— Без тебя, сударь мой, знаю, — ответила она, поморщившись, и пошла пешкой с е2 на е4.
