Допив и смачна крякнув, капитан-поручик повеселел. Поправил лихой ус, облизнул красные губы и, звеня шпорами, направился к стоявшим у стены креслам, куда никто доселе присесть не осмеливался. Этот же развалился самым вольным образом, ногу на ногу закинул и ещё трубку закурил.
Снова скрипнула дверь, снова сделалось тихо, но и на сей раз то был не князь, а преизящный господин, лицом удивительно похожий на стерлядку, какой Митя с папенькой угощались вчера вечером после малоэрмитажной виктории: такой же задранный кверху острый носик, широченный тонкогубый рот, и даже задом новоприбывший вихлял совершенно на манер рыбьего хвоста.
— Метастазио, Еремей Умбертович, — сообщил полезный старичок. — Секретарь светлейшего. Пойти, поклониться. Сейчас Сам пожалует…
И карповский сосед кинулся к секретарю, только где ему, старому, было протиснуться через иных Соискателей. Господина Метастазио обступили со всех сторон, совали какие-то бумаги, пытались шепнуть что-то на ухо. Он же на месте не стоял — лёгкой, порхающей походкой шёл через залу, и вся толпа, толкаясь, двигалась за ним.
— Он — итальянец, да? — спросил Митя вернувшегося ни с чем старичка.
— Проходимец он, — сердито ответил тот, потирая зашибленный локоть. — Его в Милане за шулерство к постыдному столбу выставляли. Давно ли барышень танцулькам обучал по рублёвику за час, а ныне кавалер и действительный статский советник. — Сплюнул. — У царя — дьяк, у дьяка — хряк. Вот кто истинно империей-то правит. Никуда без него, вертлявого, не двинешься.
Сказал и сам напугался, аж рот себе зажал, по сторонам заоглядывался.
Проходимец ли, нет ли, но смотреть на итальянца было интересно. Всё-то он, шустрый, поспевал: и с вельможами раскланяться, и выслушивать нескольких просителей сразу, и даме ручку поцеловать.
Вдруг остановился, сказал — чисто, почти без акцента:
— Вы, генерал, — первый. Вы, граф, — второй. После вы — сударыня, а дальше я укажу, кому…
Не договорил, склонил голову по-собачьи, прислушиваясь к чему-то, внятному ему одному.
Стремительно вскинул руку — будто капельмейстер пред оркестром.
— Его светлость Платон Александрович Зуров!
Из-за двери донеслись громкие, неспешно приближающиеся шаги.
Сияющие створки в третий раз скрипнули, и впереди стоявшие согнулись в низком поклоне, так что теперь поверх спин и белых затылков Мите стало всё очень хорошо видно.
Ух ты!
На середину залы, потешно переваливаясь, выбежала мартышка в короткой юбчонке и кружевных панталончиках.
