Он очень гордился идеальной формой черепа и в мужской своей ипостаси выставлял её напоказ, в женской же предпочитал разнообразие в прическах — в особом шкафу у него висело несколько десятков париков самых невообразимых фасонов и расцветок.
— Ладно вам закидываться. — Глен одним пальцем дотронулся до Никиного плеча. — Захотел человек и улетел. Его прайваси. Мы все как перелётные фогели. Поклюём семечек, выведем птенцов и курлык-курлык, пора в райские страны. Шеф, мы едем в театр или нет? Ай эм coy нёрвэс, прямо кошмар!
* * *Всё он врал про кошмарное волнение.
Это стало ясно, когда три десятка претендентов стали отплясывать на сцене, следуя командам режиссера («Ручейком назад! Прыжок! Ещё! Теперь поработайте ногами! Девушка в зелёном трико, я сказал ногами, а не задницей! Волну руками! Так! Показали растяжечку!»).
Среди всего этого броуновского движения Глен смотрелся прима-балериной в окружении кордебалета. Его прыжки были самыми высокими, ручеек самым изящным, ноги он закидывал так, что колено сливалось с плечом, а когда режиссер велел «поддать эротики», все, кто сидел в зале, смотрели уже только на новоявленного Антиноя.
При этом Валя ещё успевал метать быстрые взгляды на шефа, так что замысел был очевиден: привёл для того, чтобы впечатлить. Фандорин вздохнул, посмотрел на часы — через десять минут пора было ехать за детьми.
Режиссер выставил со сцены всех кроме Вали и теперь гонял его одного, так что исход конкурса можно было считать предрешённым.
И следующая группа конкурсантов, и болельщики, и даже посрамлённые претенденты не сводили глаз с божественного танцовщика, подбадривали его криками и аплодисментами.
Особенно усердствовали девушки. Николас заметил, что некоторые из них с явным интересом поглядывают и на него. Это было лестно. Если в сорок лет на тебя засматриваются нимфетки, значит, ты ещё чего-то стоишь. Он расправил плечи, небрежно закинул руку на спинку пустого соседнего кресла.
Одна девчушка, очень худенькая, из-за алого трико похожая на весеннюю морковку, пошептавшись с подружками, направилась к Фандорину.
Ну, это уж было лишнее. Невинно полюбоваться младой порослью — это одно, но вступать с нею в переговоры, да ещё, возможно, нескромного свойства?
На всякий случай он снял руку с кресла, застегнул пиджак и нахмурился.
— Извините, вы голубой? — спросило дитя, приблизившись.
Зная раскованность московской молодежи, Николас не очень удивился. Просто ответил:
— Нет.
