Внучка берендеева в чародейской академии

Процедил сквозь зубы:

— С чем? — влез Лойко и сам себе ответил: — От… так даже!

Еська молча посторонился, пропуская меня вперед. И вот… пахнуло от него силою, спрятанной, укрытою, такою, которая, что огонь под пеплом, чуть дунь и поднимется диким костром.

Я остановилася, глянула в глаза.

А он отвел, поспешно так…

— Иди, куда собралась, — буркнул.

Я что? Иду… снедала я одна, да только спиною чуяла взгляды любопытственные. И шепоток слышала… и вот знала, что недолго ждать той встречи, которой и боялася, и желала.

Арей ждал у корпуса.

Дернул на себя, выворачивая. А злой-то… злой…

— Значит, правда это?

К самое ладони склонился, к перстенечку, который налился красным светом.

— Что ж. — Руку мою Арей отпустил и отстранился. — Если ты и вправду так решила, то… стало быть… ведаешь, что творишь.

Ох, как бы, если бы и взаправду ведаю.

— Тогда мне остается лишь поздравить тебя, сударыня Зослава…

— Погоди поздравлять. Небось, невеста — еще не жена…

Не могу я сказать всего, клятва мешает, на крови принесенная.

Только рот открою, как рука незримая горло давит, если произнесу хоть бы словечко недозволенное, то и вовсе раздавит.

— Вот. — Заместо слов я бумагу протянула.

И принял ее Арей. Развернул.

И ажно в лице переменился.

— Откуда… хотя о чем это я. Значит, сделка?

Я кивнула. Как есть сделка. И свое обещание Кирей выполнил. Почти выполнил. Печатку-то он мне послезавтрева возвернуть поклялся, и знаю, что сдержит слово.

— И чего он потребовал взамен?

Кабы я сама знала.

Правду он мне сказал, но не всю. Задумал он чегой-то, давно задумал, а мне в той задумке придется участие принять.

— Зослава… ты… ты понимаешь, во что ввязалась? Он же… он же азарин!

— Наполовину, — буркнул Арей. — Да и не в этом дело… он по духу азарин. А у них не в обычае слово держать, если дадено оно людям. В людях предвечный огонь не горит, а стало быть, не будет в том обмане греха…

— Верни ему. — Он протянул мне вольную. — Скажи, что сделка не состоится…

От так.

А я… я стою и не знаю, то ли плакать мне, то ли смеяться. Неужто я и вправду думала, что он этакой воли, чужою неволей плаченной, обрадуется?

И знала, что не будет радости, да только не в ней дело, а в свободе евоной, от которой, мыслится мне, всем пользы будет.

— Нет, — сказала я и головою покачала. — Не возьму. То был мой выбор. А ты свой сам делай…

Вскинулся он. Оскалился, чисто жеребец злой, которого плеткою хлестанули, мало что на дыбы не встал.