Внучка берендеева в чародейской академии

— Что ж… хоть ты, Зославушка, меня порадуй…

Ага, нашли тут самую радостливую.

— Так ведь, — я руками развела, — где ж это видано, чтоб девка безмужняя винами напивалася? Нехорошо это…

И боярыня головою покачала, а сынок ее к чаше-то и потянулся, за что и получил по рукам.

— Добромысл, — молвила боярыня мягенько, — тебе уже пора…

— Пора, я сказала… вы и нас простите, гости… да только сыну моему, чтоб с болезнью управиться, надобно режим соблюдать… и диету.

— А что за болезня? — Бабка была б не собой, когда б не спросила.

Ее-то книгами этикетными не мучили, где писано про неудобственные вопросы, которые задавать людям никак неможно. Она-то по-простому. И ноженьку курячью обглоданную на краешек тарелки примостила, пальчики платочком отерла. Поднялася. — Ходь сюды, сынку…

Добромысл на мамку глянул и со стула сполз.

Боярыня же вздохнула тяжко.

— Редкая, — говорит, — хворь… мы уж кого только не кликали, и лекарей, и целителей, и в столицу даже возили, да только без толку. Чуть отступит, а потом сновку начинается… такое мучение.

Пятна вот эти по всему телу… чуть перенервничает, так и пузырями идут.

— Пятна, значит… — бабка своему пациенту и до плеча не доставала. — Наклонись… чешутся?

Добромысл вздохнул тяжко. Стало быть, и ночью чешутся. Мне его аж жалко стало, мается парень зазря… вона, небось, как одолел бы болячку свою, то и ладным парнем сделался б. Оно-то, может, и кажется, что нет такой уж беды, ну пятны, ну свербять маленько, так у людей болячки посурьезней случаются.

Да только я сама помню, каково это, когда комарье погрызет на сенокосе. После вертишься-крутишься, на один бок ляжешь, на другой, изведешься вся, покудова заснешь, да и во сне чухаешься, бывало, что и до крови расчешешь. А главное, от паскудства этакого ни одно бабкино зелье не спасает.

— Ест он только мясо вареное да репу… пьет — воду. Чуть выпьет не того, так и коростою покрыться может… а говорят, что не лечится сие, что от разладу идет душевного.

Боярыня платочек к глазам поднесла.

И на сына глядит строго, тот с этого взгляду и сжимается, голову в плечи втягивает.

— Что ж, Добронрава Любятична. — Бабка пятна потрогала, глянула искоса да головой покачала. — Этой беде и вправду нелегко помочь. Раз уж целители не сподобилися… но вот… могу я сделать мазь одну, на солончак-корне, которая зуд снимет. И настой один ведаю. Будет принимать, то и спокойнейший сделается, а заодно уж с едою поглядьма, может, и наладится.