Военная тайна

Наконец они с трудом вытолкнули этого человека. Он полетел вниз. Тогда настала очередь последнего.

— Рус, прыгай! — по-прежнему спокойно сказал офицер, наводя на него дуло револьвера. — Прыгай, или капут…

— Не-не надо, — промычал тот, лязгая зубами. — Ммо-мочи нет… Пот-том… Нне-не сейчас… Сердце…

— Вот тебе, сволочь, сердце! — завопил Петронеску, ударив его в живот. — Вот тебе мочи нет!..

Офицер, смеясь, тоже прибавил несколько увесистых оплеух.

Но «интеллигент» продолжал судорожно цепляться за поручни. Офицер потерял спокойствие и начал как-то странно завывать.

Петронеску вспотел от ярости и физического напряжения.

Наконец, окончательно потеряв терпение, задыхаясь от ярости, Петронеску выхватил револьвер и разрядил всю обойму — девять выстрелов — в полуоткрытый, жарко дышавший рот этого человека. Тот всхлипнул и начал медленно сползать на пол.

— О, вы очень правильно поступили, — произнес офицер, — от него была бы слишком малая польза…

Не отвечая офицеру, Петронеску прыжком бросился к двери и, не останавливаясь, с разбегу прыгнул вниз.

Ночной воздух со свистом обжег его лицо. На мгновение перехватило дыхание. Он яростно рванул кольцо парашюта и радостно ощутил, как его сразу, толчком, дернуло кверху. Затем он плавно понесся вниз, к загадочно молчавшей ночной земле.

В июле на том участке фронта, где находился Леонтьев, наступило относительное затишье. Правда, немцы сделали несколько попыток вернуть хотя бы часть потерянных позиций, но все их атаки были отбиты, и наши части прочно закрепились на новых рубежах.

Лето в этом году было позднее и только теперь, в начале июля, окончательно вступило в свои права.

Артиллерийское соединение, в котором находился Леонтьев, стояло в глухом, темном лесу, с обширными болотами, поросшими осиной, и лесными озерами с черной, крепко настоеиной водой, пахнущей, как лекарство. Лес тянулся на десятки километров и в непогоду шумел, как океан. Ни недавние бои, ни скопление артиллерии, ни рокот ночных самолетов, проходивших часто над лесом, не могли нарушить его извечный, угрюмый покой.

В тихие летние ночи здесь только верхушки сосен сонно перешептывались, да в озере лениво плескалась рыба. Неяркие летние звезды потихоньку заглядывались в черное зеркало спящего озера и потом, как бы в смущении, застенчиво прикрывались пушистыми облаками.

Все спит — лес, озеро, ночное небо, бойцы в палатках, орудия в брезентовых чехлах. В лагере ни огонька: костры запрещены, вспышка спички — черное преступление.