Военная тайна

Ларцев встал перед вопросом: кто из работников института замешан в этом преступлении?

Перед Ларцевым стояла, таким образом, задача:

1) Установить агентуру врага, проникшую в секретный институт;

2) Оградить самого Леонтьева и его открытие от возможных посягательств вражеской разведки в дальнейшем.

Ларцев не только разрешил директору института информировать Леонтьева о случившемся, но и счел необходимым лично побеседовать с конструктором и по возможности успокоить его. Это удалось ему после того, как он разъяснил Леонтьеву, что вражеская разведка не успела еще воспользоваться фотоснимками, так как пленка только отправлялась в Берлин и, следовательно, подлежала дальнейшему использованию там.

Кроме того, как выяснилось, документы, сфотографированные пока неустановленным лицом, еще не давали сами по себе возможности получить полное представление об открытии Леонтьева в целом, а других документов в сейфе не было, так как они хранились в другом месте, а частично были отправлены в Челябинск.

С другой стороны, провал немецкой разведки в данном случае отнюдь не исключал того, что она захочет дать реванш и попытается найти другие ходы в охоте за Леонтьевым и его открытием.

Ларцев, как опытный контрразведчик, хорошо изучивший особенности гитлеровской разведки, знал, что, отличаясь, с одной стороны, известной грубостью в методах работы, она, с другой стороны, нередко проявляет большую настойчивость и после провала той или иной операции имеет обыкновение возвращаться к ней.

В данном случае этот общий вывод подтверждался хотя бы тем, что после разоблачения одного агента в том же институте и провала в связи с этим предшественника Крашке шпионы снова вернулись к этому объекту.

Это с несомненностью указывало на то, что в Берлине отдают себе отчет в значении работ конструктора Леонтьева.

Ларцев, узнав о гибели Голубцова, происшедшей на исходе той самой ночи, когда он посетил институт и производил осмотр сейфа, сразу занялся проверкой этого дела и прежде всего познакомился с делом по обвинению шофера пятитонки, задавившей Голубцова.

Шофер — фамилия его была Сазонов — не признавал себя виновным в нарушении правил уличного движения и упорно утверждал, что Голубцов сам бросился под машину. Ларцев лично допросил Сазонова и убедился в том, что тот показывает правду.

Сазонов был уже немолодой человек, шофер второго класса, опытный и дисциплинированный водитель.