Военная тайна

Через несколько секунд Вовка испустил ликующий вопль. В лучах электрического фонаря был ясно виден перевернутый набок кружок, который стремительно крутился: рыба сматывала с него леску, заглотав крючок и насадку.

— Левым! — почти простонал Вовка, указывая этим, как лучше подвести лодку к крутящемуся кружку. — Левым!

Ларцев сильно загреб левым веслом, и лодка приблизилась к кружку. Наклонившись из лодки, Ларцев схватил его в руки и сильно подсек леску, сразу почувствовав, как упруго ходит на ее конце тяжелая рыба.

— Есть, сынку! — вскричал Ларцев и начал лихорадочно, метр за метром, вытаскивать леску, бросая ее кольцами на дно лодки. — Подсачок готовь, подсачок!..

И вот почти у самого борта в голубоватом свете фонаря заиграла, как большое серебряное блюдо, крупная рыба. По тому, как она сравнительно спокойно шла за леской и не пыталась делать «свечку», то есть выпрыгивать из воды, с тем чтобы сразу обрушиться всей своей тяжестью на леску и так перервать ее, Ларцев уже знал, что пойман судак, а не щука.

Он еще сильнее подтянул рыбину к борту. Вовка мгновенно, с головы, подвел к судаку подсачок, взметнул его, и через мгновение на дне бился судак с широко растопыренными перьями, почти в полметра длиною.

— Живем, сынку! — снова закричал Ларцев и от полноты чувств и радости удачи поцеловал Вовку, а потом, по традиции, «обмыл» первого судака, приложившись к фляге.

— Пуд, не сойти мне с этого места, пуд! — восхищенно прошептал Вовка, не сводя глаз с затихшего судака и явно преувеличивая вес пойманной рыбы, что, впрочем, происходит, увы, со всеми рыбаками на свете.

Почин был сделан. Через полчаса была замечена вторая перевертка, и в лодке забился новый судак.

Часы Ларцева показывали ровно два часа ночи, когда сочно шлепнула третья перевертка. Снова был вытащен третий, на этот раз менее крупный судак.

Ларцев закурил, с наслаждением вдыхая ароматный дымок папиросы, крепкий, густо настоеиный ночной свежестью воздух, сильные запахи леса и трав, доносившиеся с близкого берега, и жадно вбирая всем сердцем эту целебную тишину, и эту смутно мерцающую воду, и это звездное, опрокинутое в огромную чашу водоема небо, и всю эту единственную, неповторимую и до последнего вздоха любимую землю.