Воин-Врач

— А дело говоришь, княже. На том и порешим. Только с Антошкой, червем земляным, я рядом людей своих не поставлю! — дед сперва было признал правоту князя, но решил зачем-то покобениться. А нам нужна была полная победа. Да, уже не просто «выбраться бы живыми», а «полная победа» — аппетит пришёл во время еды.

— Это с чего бы? — вбросил я вопрос, выступив опять вперёд Всеслава.

— Он же Белому Богу требы кладёт! На Книге гадает, да народ смущает! — вскинулся дед."

"— Смотри сюда, — щёлкнул я пальцами, в надежде пригасить полыхнувшую было в нём ярость и привлекая внимание.

В правой лапе Гарасима образовался из воздуха нож-меч, удивив даже Рысь. Буривой только рукой махнул досадливо — и меч мгновенно исчез, как не бывало. Не корчма, а шапито.

— Вот тут, прямо сейчас, умирают дети. Мне плевать вприсядку, кому и что он кладёт, и на чём гадает. Души, те, что он может спасти, на нашей, русской земле родятся. И никакому Богу пока не молятся. Я должен, понимаешь, Буривой, должен их в этом мире встретить.

Кому они потом молиться будут — сами пусть решают. Ты поможешь, я помогу. Но они должны родиться живыми, здоровыми. И если я буду знать, что хоть что-то сделать мог, но не сделал — никогда не прощу себе. И тебе не прощу.

Прозвучало тревожно. Но уж как смог.

— И не станешь на службы ваши таскать их? И сечь за то, что поутру Солнцу кланялись? — не унимался дед.

— Жизнь длинная, Буривой. Я точно это знаю, как и ты. Вожди приходят и уходят.

Что вожди — Боги! В моём детстве вообще ни одного не было из них, под старость только оклемались церковники. Да силы набрали великой. Но дело не в них! Жизнь, волхв, вечна! Она, как река та, что течёт и под Солнцем, и под Луной. И воде всё равно, день или ночь на дворе. Но запруди реку, огороди щитами — и вот тебе болото. А в нём пиявки и кровопийцы летучие. Их я навидался вдоволь. И там, у себя, и здесь уже. Я пока вижу один, свой, путь, как им силы не дать, жизни спасая. Всеслав другие пути видит. Ты — свои увидишь. Думается мне, втроём мы многое сможем. И не исправить, а даже не попустить!

— Оставайся-ка, княже, ночевать. Утро, как у нас говорят, вечера мудренее, — помолчав, произнёс старый волхв, — неожиданно, негаданно сыграла кость, Ладомиром брошенная. Мне, как ученику его первому, измыслить надо, как в мир её теперь положить. Непросто это, — и дед потёр лицо ладонями, грубыми, узловатыми.