– Раскройте тайну – случайно ли сей господин оказался в вашем кабинете к моему визиту; и если он тут не случайно, то какая коллизия связывает нас между собой?
– Товарищ Коба тут не случайно, – ответил император Михаил, – а связывает вас то, что вы на данный момент оказались персонифицированными воплощениями правых и левых политических сил. Поскольку в России пришло время для того, чтобы завести нечто вроде парламента, мне необходимо, чтобы вы оба создали на этой основе две политические партии, которые были бы одинаково патриотическими, но воплощали бы при этом олицетворения правой и левой идеи в России.
Вашу, Петр Аркадьевич, партию я бы назвал как-то вроде «Наш дом Россия», а товарищ Коба решил назвать свою партию «Трудовой партией России»… А сам я для обеспечения равновесия буду либо держаться над схваткой, либо вступлю в обе эти партии сразу, чтобы показать их важность для государства…
После этих слов императора в Готической библиотеке наступила тишина. Предложение было сделано, вино налито – и теперь его требовалось либо пить, либо не пить.
Впрочем, Коба решил все для себя очень давно, еще со времени горячей дискуссии с товарищем Ульяновым, а у Столыпина выбор тоже был невелик. Предложение императора Михаила следовало либо принять, либо отвергнуть, но так как он только что выбрал продолжение службы, то выбора-то, собственно, и не было. Оставалось только взять кучку единомышленников и превратить их в правую политическую партию, ибо иного просто не дано.
Однажды кто-то из гостей, пришедших на одну из наших литературных «суббот», спросил меня, скучаю ли я по России.
Казалось бы, обычный вопрос. Но этот молодой человек, будучи для нас лицом новым, явно не знал, что я не люблю разговоров на подобную тему. Не то чтобы мне нечего было ответить, но такого рода дискуссии неизменно будят внутри меня усмиренные, казалось бы, противоречия… Я, конечно же, изящно ушла от ответа, но уйти от собственных раздумий мне не удалось. И эти размышления, одолевшие меня уже после того, как тот молодой человек покинул наш дом, были довольно беспокойными, если не сказать мучительными… Ведь, несмотря на то, что прошло уже почти четыре года с момента нашего добровольного изгнания, я так и не нашла достаточных резонов смириться и принять – ни тяжесть любви к несчастной России, ни отречение от нее…» Да, вынуждена признать, что мы уехали из России навсегда, несмотря на то, что нас никто не гнал и за нами никто не гнался.
