Скрытая до поры до времени страсть и стремление омолодить, взбодрить собачью кровь помимо воли возбудили в ней материнскую любовь к зверёнышу; и это чувство потрясающим образом уживалось с чувством иным — извечным страхом и ненавистью.
Самоуверенный и спесивый человек наивно полагал, что нет ничего в мире основательнее и вернее, чем собачья преданность; он с гордостью принимал эти знаки, когда пёс лизал ему руки, исполнял команды и был готов повиноваться. И невдомёк ему было, какие природные силы таятся в приручённом ласковом существе.
Впрочем, и сами собаки того не ведали, и когда блуждающие токи, вызванные средой, достигали от рода заложенные, но спящие инстинкты, происходил взрыв, от которого сотрясались все приобретённые за тысячелетия жизни с человеком привычки и обычаи.
Гейша кормила волчонка, и чем он больше высасывал из неё жизненного сока в виде молока, тем с большей страстью она вылизывала его, подчиняясь зову смутного чувства. Человеку, наблюдавшему сие действо, казалось, что происходит это от материнского желания вычистить, обеззаразить детёныша, обласкать его, возможно, утешить боли в животе, случающиеся от щенячьей жадности.
Собака же интуитивно совершала ритуал, говоря человеческим языком, производила коррекцию своей генетической природы, вбирала в себя волчий энергетический потенциал, который всасывался в её существо через самый нежный орган — язык.
Сытого волчонка тянуло на игры и ласки, и это особенно нравилось человеку, которого зверёныш просто терпел, как человек терпит временное неудобство, но вынужден жить, поскольку ничего больше не остаётся делать.
Он считал вожаком стаи того, кто спас его, и ни время, ни обстоятельства не могли поколебать его приверженности. А этот кормящий человек по недоразумению считал, что он — хозяин, всесильный господин, перед которым трепещет и пресмыкается настоящий волк — виляет хвостом, лижет руки и от грозного окрика забивается в угол и трясётся, поджавши тот же самый хвост. Человеку было приятно повелевать зверем, и часто без всякой на то причины он проявлял власть, сердился, топал ногами или вообще пинал, таким образом заставляя уступать дорогу в тесной каморке.
Когда же находился в добром расположении духа, то принимался натаскивать, как собаку, — приказывал исполнять команды и нарочито строжился. Зверёныш терпеливо все это сносил, ибо от природы имел представление о стае и иерархии, существующее В нем на уровне волчьего закона.
